Читаем без скачивания Итоги № 28 (2012) - Итоги Итоги

— Вы за кого, Чулпан?

— Я? За людей. За разных. За детей, которых нужно вылечить сегодня — завтра будет поздно. Революции, как известно, совершают романтики, но ее плодами пользуются другие. Ксения долго и упорно загоняла меня в узкий коридор, как быка на корриде, заставив выбирать между Северной Кореей и революцией... Но я и сейчас абсолютно уверена, что любая кровавая история в нашей стране недопустима, и обе стороны должны сделать все, чтобы не дать разгореться конфликту.

— По-хорошему, вопрос надо было адресовать людям, позвавшим вас записаться в ролике. По сути, вы оказались в роли заложницы...

— Не могу отвечать за других. Вижу, как сильно за семь лет изменилась в России ситуация с благотворительностью, приняты законы, о которых мы говорили. Все было сделано достаточно быстро. А каждый шаг влиял на чью-то конкретную жизнь. Убрано большое количество препон, связанных с ввозом лекарств, с налогообложением средств жертвователей. Путин реально помогал этому...

— Речь о другом. ВВ, готов поверить, приложил руку, но этично ли требовать публичной благодарности за доброе дело?

— Думаю, он был не в курсе. Или ему сказали, что я сама вызвалась выступить в поддержку. Как и остальные. Хотя, с моей точки зрения, это не самый правильный шаг — использовать в агитации известных людей, особенно работающих в благотворительности. Но я говорила лишь о том, что хорошо знаю. Ксения — счастливый человек, она понятия не имеет, каково построить сегодня клинику... (При визировании интервью Чулпан настояла на уточнении, что интервью журналу записывалось до обыска в квартире Собчак и последующего вызова на допрос. Мол, сейчас бы не назвала Ксению счастливой... -— «Итоги»).

— Текст ролика был ваш?

— Окончательный — да. Заверила его, после этого в нем ничего уже не меняли.

— На выборы в марте вы ходили?

— Меня не было в России, а открепительный талон получить не успела.

— А в декабре?

— Та же история.

— Впору спросить, голосовали ли когда-нибудь?

— Лет двенадцать назад...

— За кого?

— Уже не вспомню.

— Красноречиво!

— И не скрываю, что очень далека от политики. Я в ней не разбираюсь.

— Почему же высказались в защиту Pussy Riot?

— Я поддержала не акцию, как некоторые попытались изобразить, а заступилась за трех девушек, две из которых — молодые мамы. На мой взгляд, они не совершали преступлений, вынуждающих удерживать их за решеткой. Все! Для меня в этом нет политики. В контакт с государством вступаю исключительно ради фонда. Приходится иметь дело с разными людьми. И откровенные циники встречаются, даже не пытающиеся скрывать, что им глубоко наплевать на проблемы, о которых говорю. Но я не верю, что можно волшебным образом заменить эту власть на другую, которая будет эффективно работать. Проблема заложена в нашем сознании, что-то не так с моралью. Если этические критерии не привиты с рождения, их надо воспитывать. Мы постоянно работаем с регионами, с местными властями и видим, как много зависит от того, что представляет собой конкретный человек. Были случаи, когда фонд покупал инфузоматы...

— Это что? Лекарства?

— Аппарат, который капельки считает. Так вот, мы приобретали инфузоматы и передавали больницам, а там брали с родителей деньги за аренду прибора, хотя получали все бесплатно. Наверное, это проблема не власти, а общества в целом. Согласны?

— Почти напротив «Современника» какое-то время жил лагерь «ОккупайАбай». Вы так и не сходили к протестующим?

— Почему? Была. В тот момент мы репетировали с десяти утра до позднего вечера. Когда появлялось окошко, я с коллегами выходила на бульвар, смотрела на читающую стихи, поющую под гитару молодежь. Это прекрасно. Главное, чтобы потом этих детей не толкали на баррикады... Конечно, никаких речей я не произносила. Моя трибуна здесь, на сцене. Наша задача — заставить зрителя задуматься, так эмоционально воздействовать на него, чтобы вместо декларации простых ответов он попытался задавать сложные вопросы. Прежде всего самому себе... Последний спектакль мне всю душу выпотрошил. Достаточно было прочесть книгу Ани Политковской, которую выпустила «Новая газета». После этого начинается даже не бессонница, а форменная чесотка от мыслей о несправедливости мироустройства...

— Прошлое наше интервью, Чулпан, мы записывали вскоре после Беслана, и вы говорили, что подумываете об эмиграции в Германию. С тех пор настроение изменилось?

— Может, еще Австрия добавилась. В Испании подешевели дома, в Греции... Шутка. А если серьезно, у меня появился фонд. Якорь... До сих пор переживаю Беслан как личную трагедию. Когда все произошло, была на даче у родителей под Казанью, у них в отличие от меня есть телевизор, и я видела репортажи из Северной Осетии. Думала, вернусь в Москву, а город не спит, люди объединились, чтобы поддержать других, оказавшихся в жуткой ситуации. Но этого не случилось, тут все шло своим чередом, словно ничего и не было. И это очень сильно меня придавило. Вдруг почувствовала абсолютную бесполезность того, что делаю. Смысл выходить на сцену, кому и что я хочу сказать? Тешить актерские амбиции? Неинтересно, мелко! Тогда и появились мысли об эмиграции. Спас фонд. Это счастье. Увидела огромное количество других людей, неравнодушных, и верой в них живу по сей день. Достаточно сказать, что у нас шестьсот волонтеров. Это много. Ведь приходится иметь дело с необычными детьми. И подхода они требуют особого. Их буквально надо носить на руках, поддерживая и убеждая, что все будет хорошо. На это требуются силы — физические и моральные. Одни на своих машинах возят больных, которым нельзя в метро, вторые общаются непосредственно в больницах, третьи сдают кровь, четвертые покупают продукты и вещи. Дети ведь приезжают в Москву на неделю, а лечение может длиться и год, и два...

— Своих дочек берете в клинику?

— Туда нельзя. Там абсолютная стерильность. Но они в курсе всего, что делаю. Слышат бесконечные переговоры по телефону, мы вместе отсматриваем ролики. Меня сильно ругают за это. Особенно Галина Борисовна Волчек. Считает, что наношу дочкам душевную травму. А я пытаюсь показать им другую сторону жизни, но акцент делаю не на горе и страдании, а на созидательных моментах. И всегда беру дочек на детские праздники, которые организует фонд.

— Ощущение сизифова труда не возникает?

— Стараюсь не думать об этом.

— Читал в блоге Ирины Ясиной рассказ о благотворительном вечере фонда «БЭЛА», который помогает «детям-бабочкам». Страшные истории!

— Да, знаю, Ксюша Раппопорт участвует в работе... Это генетическое заболевание можно выявить на этапе беременности, в Германии девушка с таким диагнозом сама родила ребенка, а у нас больные не доживают до взрослого возраста, в муках умирают в детстве из-за того, что нет денег на качественный уход... Если постоянно думать лишь о страданиях, сойдешь с ума. Но я предпочитаю делать то малое, что в моих силах, а не ждать, пока наше государство станет достаточно цивилизованным, чтобы позаботиться обо всех нуждающихся. «Делай, что должно, и будь, что будет» — эта формула для меня. Не могу отвечать за человечество или страну в целом. Да, боюсь за своих детей, не хочу, чтобы Россия превратилась в Сирию или Ливию. Нет, лично я выживу и там, но зачем это людям, которых люблю?

— Что может стать последней каплей для вас?

— Не знаю. Не берусь устанавливать границу. Чувствую, как нагнетается ситуация... Узкое горлышко так или иначе в какой-то момент рванет. Понимаю, что нельзя лишать человека надежды на перемены, на обновление...

— И это говорит человек, агитировавший за Путина, чье имя у части общества ассоциируется со стагнацией?

— Говорила, что буду голосовать за абсолютно конкретные поступки. Хочу верить, что в Кремле и во власти хорошо понимают, чем может закончиться эра конфронтации. Необходим диалог. Хотя не уверена, что оппозиция готова договариваться. Утопично считать, будто можно одним махом победить всех плохих и назначить на их места всех хороших. Так не бывает. Слишком просто получается. Не верю в легкие решения. Надо искать компромиссы. Мне нужен позитивный заряд. Не хочу собираться против, это бесполезно...

— Вы по-прежнему ведете дневник, Чулпан?

— Это не дневник, так, свалка мыслей...

— И какие записи свалились туда в свете последних событий?

— У меня три маленьких ребенка — огромное поле для наблюдений... Никому не показываю то, что пишу. Там нет ответов на вопросы, которые могли бы волновать человечество. Есть мои сопли, но их посторонним видеть ни к чему.

— Какова ваша скрытая перспектива, Чулпан?