вернуться домой. В семью мужа. Все недоразумения можно уладить, проявив мудрость. Она должна помириться с Зауром.
— Да, — подхватывает отец. — Её долг — сохранить семью.
Я замираю, сжимая пальцы в кулаки. Старое, знакомое чувство безысходности подбирается к горлу. Но тут раздаётся голос Джафара — спокойный, но не допускающий возражений.
— Я уважаю ваше мнение как её родителей, — говорит он, и его слова обрушиваются, как камни со скалы. — Но я не могу согласиться. Сохранить семью — это достойно. Но сохранить себя — это необходимо. Пока Латифа находится под моей защитой, я не позволю, чтобы её вернули в место, где её безопасность под угрозой.
Севда открывает рот, чтобы возразить, но Джафар мягко, однако твёрдо продолжает, обращаясь уже к моему отцу:
— Придя к вам сватать вашу дочь, я взял на себя ответственность как его старший брат. Два года мы все жили в неведении, не лезли в чужую семью, думая, что у них всё хорошо. Но оказалось — нет. Я дал Латифе слово защитить её. И я его сдержу. Никто не заставит её вернуться к Зауру против её воли. Никто.
Он не повышает голос, но каждое слово обретает такую силу, что даже мачеха умолкает. Я смотрю на него — на этого могучего человека, который без колебаний встал на мою сторону против своей и моей семьи, — и чувствую, как по спине бегут мурашки. Это уже не просто благодарность. Это что-то большее, что-то тёплое и трепетное, что я боюсь назвать своим именем.
Джафар не сводит с моего отца твёрдого взгляда. В воздухе висит напряжённая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов в углу гостиной.
— Я не оспариваю ваше право как отца беспокоиться о дочери, — продолжает Джафар, и его голос звучит уже без светской вежливости, а с холодной уверенностью. — Но я видел, что сделал мой брат и поэтому принял сторону Латифы.
Севда пытается вставить слово, её лицо заливается краской возмущения:
— Джафар-бей, конечно, мы благодарны, но это семейное дело! Она его жена перед Аллахом! Она отдана ему!
— Она не вещь, чтобы её отдавать из рук в руки, — поправляет её Джафар, и в его тоне появляется сталь. — Два года назад я сидел перед вами, Мустафа-ага, как глава семьи, и сам говорил, что мы забираем вашу девочку и сделаем всё, чтобы она была счастлива в новой семье. Но мой брат, к сожалению, забыл о своих клятвах, когда позволил себе поднять на неё руку. Я не позволю, чтобы это повторилось. Ни под каким предлогом.
Он переводит взгляд на папу, и в его глазах — вызов.
— Мустафа-ага, вы человек чести. Скажите, разве честь мужчины — в том, чтобы отдать свою кровь на растерзание? Или в том, чтобы защитить её, даже если для этого придётся пойти против дурных пересудов?
Папа молчит, его плечи опускаются. Он смотрит на меня, и впервые за сегодня я вижу в его глазах не разочарование, а боль и растерянность. Он всегда видел в Зауре удачную партию — успешного, представительного мужчину, который далеко пойдёт. И теперь его мир рушится.
— Он правда бил тебя, кызым? — тихо спрашивает он, обращаясь больше к Джафару, чем ко мне.
Джафар мягко поворачивается ко мне:
— Латифа. Покажи им.
Все взгляды устремляются на меня. Сердце колотится, как дурное. Я медленно поднимаю руку и отодвигаю широкий рукав свитера. На внутренней стороне предплечья, чуть выше запястья, до сих пор виднеется жёлто-зелёный след от старого захвата. Отпечатки пальцев.
Севда ахает и отворачивается. Лицо отца становится пепельно-серым. Он отводит взгляд, ему стыдно. Я рукавом стираю с щеки тональный крем, которым замазала свежий синяк на лице. Старательно, почти остервенело вожу тканью по коже и почему-то смотрю на Джафар-бея. А он — на меня. И в наших взглядах рождается что-то хрупкое, невидимое другим.
— Этого... этого я не знал, — глухо говорит отец.
— Теперь знаете, — голос Джафара неумолим. — Пока я жив и пока этот дом стоит, она останется здесь. И будет в безопасности. Я помогу ей с разводом. Это моё последнее слово.
Он встаёт, и его фигура кажется огромной, заполняющей всю комнату. Разговор окончен. Мачеха больше не произносит ни слова.
А я смотрю на Джафара и понимаю, что впервые в жизни стою за каменной стеной — за спиной настоящего мужчины.
Глава 13
Джафар
Я стою на крыльце и смотрю, как машина её родителей скрывается за воротами. Воздух тяжёлый, пропитанный невысказанными обидами и претензиями. Они не остались на чай. Не смогли, не захотели — неважно. Итог один: они уехали, увозя с собой своё разочарование и её печаль.
Латифа стоит ко мне спиной, её плечи опущены. Лёгкий ветер треплет небесно-голубой шёлковый платок, из-под которого видны чёрные волосы. Она оборачивается, и я вижу на её лице следы недавних слёз. Что-то острое и щемящее сжимает мне сердце.
— Как ты сходила к врачу? — спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку.
Она поднимает на меня глаза, глубокие, слишком взрослые для её возраста.
— Всё подтвердилось, — тихо говорит Латифа.
Я киваю. Во рту вдруг пересыхает.
— Поздравляю.
Слова звучат формально, глупо, но я не знаю, что ещё сказать. Что сказать девушке, для которой новость о ребёнке — не радость, а ещё одно звено в цепи её несчастий.
— Джафар-бей, — она делает шаг ко мне, и в её голосе слышится отчаянная искренность. — Я понимаю, на какие риски вы идёте. Мне так стыдно, что из-за меня у вас испортились отношения со всеми.
— Не из-за тебя, — прерываю я её, и голос звучит резче, чем планировал.
Она опускает взгляд, потом снова поднимает на меня, и в её глазах — мольба.
— Пожалуйста, не говорите Зауру о ребёнке. Он бы всё равно его не хотел. Только ещё больше станет меня ненавидеть. А я хочу этого ребёнка, несмотря ни на что.
Смотрю на неё — такую молодую, несущую на своих хрупких плечах неподъёмную тяжесть. И даю единственно возможный ответ.
— Хорошо. Я не скажу. Обещаю.
Она кивает — и словно немного расслабляется. Порыв ветра едва не срывает с её волос платок, она удерживает его ладонью. Тёмная прядь падает на лицо.
Моя рука сама тянется к ней. Я осторожно, кончиками пальцев, отвожу шёлковистый локон. Кожа виска обжигающе горячая. Под пальцами — невероятная мягкость. И — похороненная нежность внутри, к этой девочке, которая вдруг стала центром бури в моей размеренной жизни.
Она замирает, широко раскрыв глаза, и щёки её заливает яркий
