— Прошу прощения, товарищи, но мне пора отдыхать. Понимаете, устал с дороги, ещё приболел, вы же продолжайте, не стесняйтесь. Мы же все свои…
Оказавшись в своем личном кабинете, вдали от лишних глаз Валлах дал себе волю. Он брызгал слюной, изрыгая ругательства и проклятия в адрес этих свиней, возомнивших себя людьми. Подумать только, они посмели причислить себя к настоящим людям, эти гои! Когда ещё в священной «Улькан Шарух» сказано, что если гой посмел себя считать человеком, то его надлежит умертвить за святотатство, ибо только еврей является человеком и господином, а остальные должны быть рабами его… Ибо так говорил Иегова. Единственный Истинный Бог на Земле. А Земля должна принадлежать иудеям. Ибо они — владыки её и господа…
Но постепенно Меер успокоился, выпустив свою злость наружу. Пусть эти гои стараются на благо его народа. Пусть лелеют пустые мечты. Время покажет истину…
Утром на даче уже никого не было. Все гости разъехались ещё ночью, поскольку практически все занимались одним — начавшейся войной. Командарм второго ранга Мерецков готовился принять под командование седьмую армию, успешно штурмующую предполье «линии Маннергейма». А поскольку наступление было пока удачным, необходимо было поставить на пост наиболее удачного соединения своего человека. В этом ему помогал Жуков, невежественный паяц, умело дёргаемый за верёвочки. Алчность, тупость, безмерная жадность и патологическая жестокость. Вот его самые уязвимые и слабые места. Впрочем, они были у всех, собравшихся тогда на даче Меера. Сластолюбие, мздоимство, тщеславие, чревоугодие, лживость. О каждом из них можно было сказать это и не ошибиться… Литвинов вспомнил заговор Тухачевского. Этакого Наполеона. Тот мечтал встать во главе России. Строил тайное общество, готовил военный переворот, вербовал сообщников… Максим Максимович тогда через этого недомерка провёл ряд удачных акций — удалось убрать Есенина, Маяковского, отравить Горького, посмевшего отречься от своего слова и начавшего поднимать гойское сознание. Он смог расчистить дорогу в литературу и периодическую печать своим соплеменникам, уничтожив наиболее талантливых, да! Приходится это признать, как не обидно, действительно талантливых поэтов и писателей, воспевавших эту так ненавидимую им Россию, и смеющим раздувать любовь к своей Родине, опять же России! Нет уж, пускай уж лучше пишут в газетах Нахамкесы и Кайт, Гиршфельды и Розенблюмы, Бешановы и Швирнбахи. Эти сумеют привить быдлу «интернационализм»… И главная задача на ближайшее время — продвинуть как можно дальше во власть своих людей. Пусть эти существа, так недалеко ушедшие от животных занимают как можно более высокие посты, пусть пишут доносы на наиболее умных и способных из их племени. Пусть расстреливают тех, кто способен заметить угрозу власти Кобы, раскрыть саботаж и прямое предательство. Они, эти гои, сидевшие вчера за его столом были замечены давно и взяты на заметку. Не случайно их продвинули так далеко. Ничего, придёт время, и народ Израилев получит эту страну на блюдечке, словно мацу в Пурим… Меер довольно потёр внезапно вспотевшие ладони. Что же пора, наконец, вспомнить о супружеских обязанностях, тем более, что нежно любимая Айви с нетерпением ждёт его дома…
Глава 7
Кенигсберг. Варшава
— Йо-ха-ха… «Die Blaue Dragon» залихватски гремела из мощных динамиков огромного «телефункена», стоявшего в просторном холле родового прусского замка. С прокопчённого в незапамятные времена потолка свисали прибитые к древним балкам старинные штандарты. На стенах из грубо отёсанных камней красовались щиты со множеством рыцарских гербов, умело подновлённых пришлым реставратором. В углах валялись груды пустых бутылок из под спиртного, объедки обильной закуски, разбитые тарелки, а так же полуголые тела крепких молодых людей. Нет, это был не налёт и не погром. Кто же, будучи в здравом уме и рассудке станет уничтожать старинный замок рода фон Шраммов, ведущих свою родословную со времён Фридриха Барбароссы? Нет. Просто вчера нагрянул из Берлина нынешний хозяин замка, молодой барон Макс Отто фон Шрамм со своими друзьями, такими же молодыми эсэсовцами, как и он сам. Для потомка родовитых аристократов было крайне необычным пойти в шутцштаффель, охранные отряды. Обычно прусские дворяне стремились в Люфтваффе или, на худой конец Вермахт или Панцерваффе. Но Макс всегда был оригиналом. Заканчивая Гейдельбергский университет он сошёлся с наци, которые импонировали ему своей силой и сплочённостью. Затем оказалось, что и их убеждения так же нравятся ему, как и стройные шеренги, марширующие по улицам старинного университетского городка. Уже будучи на последнем курсе он подал прошение о вступлении в ряды войск СС, и обладая от природы редким здоровьем, легко прошёл медицинскую комиссию. Достаточно было заметить, что к двадцати пяти годам он не имел даже одной пломбы на крепких белых зубах. Старый отец проклял сына и отказался от него, но Судьба благоволила к молодому немцу, и Гуго фон Шрамм не успел оформить документы, лишающие непутёвого отпрыска наследства, как неожиданный инфаркт свёл барона в могилу. Макс в это время проходил жестокую подготовку в своём штурме, будучи кандидатом, и даже не смог приехать на похороны… Так же, в Орденском Замке он получил и письмо от нотариуса, уведомляющего о получении неожиданно большого наследства и переходе титула к нему, как единственному отпрыску благородного рода. Мать у новоиспечённого барона умерла ещё раньше, пытаясь дать Гуго фон Шрамму ещё одного наследника… И вот, наконец молодой унтерштурмфюрер вместе со своими друзьями вырвался в родовое поместье почти через восемь лет после того, как его покинул. Отпраздновали возвращение. Конечно на славу… До сих пор в зале стоял крепкий дух спиртного и табачного дыма, хотя курение в ваффен СС не поощрялось, многие, тем не менее, были заядлыми курильщиками… Макс со стоном поднялся с жёсткого холодного пола, на который рухнул чуть ли не последним, поскольку пришлось исполнять обязанности хозяина до последнего, и со стоном схватился за раскалывающуюся от дикой боли голову. Да и тело затекло и двигалось с трудом. Кое-как он доковылял до длинного стола и окинул его мутным взглядом. Наконец глаза удалось сфокусировать на высокой бутылке белого стекла с такой же белой этикеткой. Майн Гот! Там ещё осталось! Трясущейся рукой кое как набулькал в стопку резко пахнущую жидкость, зажал другой рукой нос и одни махом втолкнул в себя шнапс. Желудок болезненно сжался, пытаясь не пропустить в себя отраву, но тренированный органзм легко преодолел попытки саботажа внутренних органов. Макс ухватил со стола чудом уцелевший кусочек шпика и с хрустом разжевал его. Через несколько мгновений стало легче. Интересно, а почему это прислуга не пришла убираться? А зелёная жаба! Он же сам запретил и соваться сюда… Уже ночью его ребята, хорошо надравшись разложили прямо на столе одну из этих прибалток, служащих в замке, и хорошо её… Молодой барон усмехнулся, затем нашёл сигарету в смятой пачке и закурил. Десять марок заткнут ей рот, если не захочет потерять работу. А не будет молчать — что же, прибегнем к более радикальным методам. Благо в Варшаве он кое-чему научился… Варшава…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
