— эвенк показал на себе где пришелся укус, — и скрылся. А человек тот, весь в крови, на берег выполз. Один. Сошёл с ума после, сказывают. Все к реке потом ходил, искал руку свою, говорил: «отдать, рыба, руку мою!».
Последние слова он произнес почти беззвучно. Наступила гнетущая тишина. Даже Амур словно затаил дыхание. Мне почудилось, что в черной воде под нами что-то шевельнулось. Огромное и темное.
— Скажешь тоже, — буркнул я. — Не было никакого сома-людоеда. Рыба на людей не нападает.
— Нападает, — тихо и уверенно парировал Ваня. — Если голодная. Или если нору свою подводную охраняет. А этот… он старый очень был. Хитрющий. Как дух воды. Его многие видели. И след от хвоста, будто веслом по воде ударили, но большущим… Говорят, мясо любит человеческое. А еще…
— У тебя что, хороших историй нет? Лучше ничего не мог рассказать? А то сомы-убийцы… Спать потом не сможем.
Ваня обиженно хмыкнул в темноте.
— Это быль. По настоящему было дело…
Он умолк и больше до самого рассвета не проронил ни слова. Уснуть в ту ночь мы так и не смогли.
* * *
Рассвет пришел неспешно, серый и сырой. Туман стелился по воде густым, молочным покрывалом, скрывая берега, растворяя мир вокруг. Мы были заперты в маленьком, шатком мирке из шести скрипящих бревен, плывущем в никуда. Холод проник в самое нутро, высасывая последние силы. Вымотались мы неимоверно.
Ванька, сидя на корточках, мрачно ковырял ножом щель между бревнами. Взгляд его, злой и уставший, то и дело останавливался на сгорбленной фигуре Горбуна.
— Эй, Абаахи, — сипло бросил он, не глядя на того. Слово прозвучало как плевок. — Чего ружье не взял? Рюкзак взял, а ружье не взял! Теперь сидим, зубами стучим, а зверь голодный по берегу похаживает, нас вынюхивает. Умный очень.
Горбун не ответил. Он сидел, обхватив колени, и смотрел в сторону берега, скрытого туманом. Казалось, он вообще не слышит.
— Тебе говорю, каторжный! — голос эвенка зазвенел от злости. — Из-за тебя все! Из-за твоей воровской душонки! Беду накликал.
Кондратий медленно повернул к нему голову.
— И без ружья не помрем, — проговорил он. — Спички и лоток есть. Значит шанс тоже есть.
— Шанс! — передразнил его Ванька. И замолчал, словно о чем-то размышляя. — И откуда ты вообще такой взялся-то? Откель родом-то?
Кондратий замер на мгновение, словно решая, стоит ли отвечать. Потом тяжело вздохнул.
— Роду у меня нет. Как щенок, прибившийся. Кто родителей помнит? В детдоме вырос. Под Оренбургом. Потом… на артели. Плотником.
— На артели? — удивился Ванька. — Так откель же на каторгу-то угодил?
Горбун снова замолчал, и в этой паузе почувствовалась старая, въевшаяся боль.
— Голодно было очень. Муку воровал. Попался. Дали мне восемь годков. Этапом в Забайкалье и отправили.
— Восемь лет за муку? — я не удержался и встрял в разговор.
Он кивнул, не глядя на меня.
— Там, в Забайкалье, три года просидел. Потом… перевод случился.
— Куда это тебя перевели? — не унимался Ванька. — На теплые курорты, что ли?
Горбун коротко и беззвучно усмехнулся.
— Куда «лучше». На карийскую каторгу. Там… — он замолчал, и вздрогнул, словно его окатило ледяной водой, по сгорбленной спине пробежала судорога. — Там ад.
Было видно, что говорить об этом Кондратий не хочет, тяжело ему.
— Мне повезло — пять лет там вытянул. А потом… потом сбежал. Надо же было когда-то, — он сказал это просто, будто речь шла о поездке в соседний станок. — Год по тайге слонялся. Без карты. По солнцу, по звездам. Ел что придется. Сюда пришел.
Он умолк. На плоту воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды о бревна и далеким гулом великой реки. Даже Ваня притих, переваривая услышанное. Его снисходительность куда-то испарилась, сменившись чем-то вроде неуверенного уважения.
— М-да… судьба… Холодно то как! Хоть бы стопочку… — первым нарушил неловкое молчание Ванька, меняя тему разговора. — Одну стопочку огненной… Хоть бы самогону, согреться… В печенках аж замерзает все…
Я почувствовал тупую, свинцовую усталость. Все мысли сползлись к одному: выжить бы. До берега. До тепла. До еды. О золоте в эти минуты и не думалось совсем.
И словно в ответ на мою мысль, туман вдруг поредел, разорвался клочьями, и в просвете показался берег, пологий, песчаный, поросший невысоким ивняком.
— Стой! — Ванька вдруг вскочил на ноги, едва не кувыркнувшись с плота. Он принялся всматриваться, вытянув шею, его глаза, покрасневшие от бессонницы, сузились. — Да это же… Да это ж оно! Приплыли!
— Куда приплыли? — я с трудом разогнал одеревеневший язык.
— К устью Проточки! Я ж говорю — река нас вынесет! — в голосе эвенка зазвенела истеричная, лихорадочная радость. Он замахал руками, тыча пальцем в какой-то невидимый мне ориентир. — Вон, смотри, та протока за мыском! Я ж про нее говорил! Здесь и есть! Здесь я хоронил Олечека. Здесь и мыть будем!
Мы с Горбуном переглянулись. В его потухшем взгляде тоже мелькнула искорка чего-то, кроме апатии и страха. Надежды? Нет, скорее, простого человеческого интереса.
Из последних сил мы принялись грести руками и шестом, подталкивая неуклюжий плот к пологому берегу. Бревна со скрежетом уперлись в песок. Мы выбрались на сушу, наши ноги подкосились, и мы рухнули на мокрый, холодный песок, как подкошенные. Лежали, не в силах пошевелиться, глядя в серое, медленно светлеющее небо.
Надо же, не утонули, и сом-людоед нас не сожрал… До утра дотянули.
Но долго лежать было нельзя. Холод заедал. Ванька, подгоняемый жаждой золота и, возможно, желанием согреться, первым поднялся на ноги.
— Ну, что лежите? Или тут и помереть собрались? — он принялся похлапывать себя по бокам. — За мной! Я тут все берега знаю!
Мы поплелись за ним, едва волоча ноги. Идти было тяжело, тело ныло и требовало отдыха.
Ванька вел нас вдоль берега, потом свернул вглубь, по едва заметной тропке, петляющей между лиственницами и кустами багульника. Через час, а может, больше — время потеряло смысл — мы вышли на небольшую поляну, подступающую к самой реке. Место было какое-то особенное: река здесь делала крутую петлю, образуя тихую, спокойную заводь с песчаной косой.
— Вот оно, нужное место! — с торжеством объявил Ванька, обводя рукой поляну. — Здесь и копать будем!
Горбун, молчавший всю дорогу, вдруг остановился и медленно,
