ада, не стал сразу списывать все на сову или отблеск луны, значит, в его мире тоже было место для чего-то необъяснимого.
— Сегодня возвращаемся в Благовещенск, — сказал я, допивая чай.
Мои спутники оба подняли на меня глаза.
— Сдадим это, — я кивнул в сторону мешочка с золотом. — На вырученные деньги купим все, что нужно: кирки, лом, крепкие веревки, тент, хороший запас провизии, палатки. Порох, свинец. И наймем людей. Не меньше пяти-шести крепких мужиков, которым будем платить за работу.
Ваня оживился первым.
— Я с тобой, барин! Меня найми! — выпалил он, чуть не поперхнувшись. — Я тут все берега знаю! Где что мыть, где порода какая! Я тебе нужен!
Я кивнул. Его знание местности и энтузиазм были ценны.
— Ваня, ты и так со мной!
Потом я посмотрел на Кондратия. Он молча глядел в огонь, его непроницаемое лицо не выражало никаких эмоций.
— Кондратий? — позвал я его. — Ты что скажешь?
Он медленно поднял на меня свой тяжелый взгляд.
— Тоже буду на тебя работать. Но… в город не поеду, — произнес он глухо. — Мне там делать нечего. Останусь тут.
Я удивленно приподнял бровь.
— Один? Здесь, в тайге?
— Не первый раз, — он мотнул головой. — Не пропаду. Год по лесу ходил. Пока вы с инородцем по лавкам будете бегать, я тут дело делать буду. — Он ткнул пальцем в сторону песчаной косы. — Место расчищу под лагерь. Золотишка к вашему приезду еще намою. Чтобы не с пустыми руками встречать.
В его словах была простая, суровая логика и деловая хватка. Это похвально.
Но мысль оставить его одного в этом месте вызвала легкую тревогу. Воспоминание о глазах, привидевшихся ночью, заставило меня вздрогнуть. Но я отогнал сомнения. Это был единственный здравый план.
— Ладно, — согласился я. — Пусть будет по твоему. Но оставляем тебе припасы. Спички, соль. И… будь осторожен. Место дикое.
Горбун лишь кивнул, принимая условия. Ни страха, ни восторга — лишь готовность к работе.
Через час мы были готовы к выходу. Я передал Кондратию почти все наши скромные запасы. Мы обменялись короткими, крепкими рукопожатиями. Его ладонь была шершавой и твердой, как гранит.
— Через неделю, — сказал я ему на прощание. — Максимум десять дней. Жди.
Он кивнул и, не говоря больше ни слова, развернулся и пошел к реке, к своему лотку. Его сгорбленная фигура быстро растворилась в утреннем тумане.
Я закинул на плечи почти пустой рюкзак и посмотрел на Ваню.
— Пошли. У нас дела в городе.
Мы тронулись в путь, оставляя за спиной тихую, затянутую дымкой протоку, наш крошечный лагерь и одинокую, непоколебимую фигуру человека. Впереди была дорога, город, сделки, найм рабочих и начало большой игры.
Игра велась по-крупному, и ставкой было все.
* * *
Дорога до Благовещенска заняла полтора дня — пришлось дать крюка, чтобы обойти то место, где мы повстречали тигра. Каждый шаг отдавался в висках тревожной мыслью о мешочке, прижатом к телу. Он грел и жёг одновременно.
Город встретил нас громким гулом жизни, столь непривычным после таёжной тишины. Ваня, ведя меня за собой, петлял по узким улочкам, пока мы не вышли к казённому, солидного вида зданию из жёлтого кирпича с вывеской «Амурское Горное Управление».
— Здесь сдают, — буркнул эвенк, кивнув на неприметную дверь сбоку. — Чиновники тут — будь здоров. Своего не пустят. Цену ломают, но обмануть в открытую боятся. Не то что частные скупщики. Так что можно.
— А ты почему тут не сдал свое сэргэ, а ко мне пошел? — резонно спросил я.
— Мне нельзя, — ответил тот. — Убить могут. Я не с города. Увидят золото — по голове дадут и отберут все. Тут злой хозяин. Уже бил меня. Да и выпить сильно хотелось…
— Понятно… — хмуро ответил я. — Тогда жди тут.
Внутри пахло кислой капустой. Небольшая приёмная, отгороженная от посетителей высоким деревянным барьером с маленьким окошечком. За ним, склонившись над какими-то бумагами, сидел человек. Лет пятидесяти, в потёртом, но чистом вицмундире, с жидкими, зачёсанными набок волосами и блеклыми, ничего не выражающими глазами. Лицо бледное, будто он год не видел солнца, а тонкие, бескровные губы были сложены в выражение скучающего превосходства. Он что-то выводил пером в толстой книге, даже не глядя на вошедшего.
На столе стояла замасленная табличка: начальник Горного Управления Александр Николаевич Волконский.
«И этот тип побил эвенка?» — подумал я, с сомнением глядя на тонкие хилы руки Волконского.
— Чего надо? — процедил начальник, наконец подняв взгляд. В его глазах — привычная смесь презрения и скуки.
— Золото сдать хочу, — сказал я, подходя к окошку.
— Шлих или штыбовое? — чиновник лениво потянулся за весами.
— Самородок и шлих, — ответил я, развязывая мешочек и высыпая содержимое на медный поднос, который он просунул в окошко.
При виде самородка размером с куриное яйцо в его глазах на мгновение мелькнул живой интерес, тут же погасший под маской чиновничьей равнодушной процедурности.
— Так-с… — он взял самородок длинными, костлявыми пальцами, повертел его, поскреб ногтем. — Интересненько…
Потом перешел на песок — принялся аккуратно, с дотошностью бухгалтера, отделять крупинки от более крупных чешуек и сносить их на весы. Процесс занял минут тридцать. Всё это время он что-то бормотал себе под нос, записывая цифры в книгу.
— Общий вес… четыре тысячи четыреста сорок семь граммов с четвертью, — наконец изрёк он, откладывая перо. — Самородок — четыреста двенадцать граммов. Дробового золота — тысяча сто грамм. Остальное шлих. Проба высокая, амурское, чистое.
Он посчитал что-то на счётах, костяшки щёлкнули с сухим, окончательным звуком.
— По расценке казны… три рубля шестьдесят семь копеек за золотник. — Он посмотрел на меня, ожидая вопроса «сколько это будет», но я кивнул, стараясь сохранить вид понимающего человека. Золотник — это 4,26 грамма. Ведомо мне это было из каких-то закромов памяти нового тела.
— Итого… — он снова щёлкнул счётами. — За самородок, дробовое и шлих… Всего причитается три тысячи восемьсот тридцать один рубль тридцать копеек. За пробирование, плавку и казённые расходы удерживается тридцать восемь рублей тридцать одна копейка. К выдаче — три тысячи семьсот девяносто два рубля шестьдесят девять копеек.
Сердце ёкнуло. Даже мне, не особо еще разбирающемуся в здешних расценках, стало понятно — это колоссальное состояние.
