Читаем без скачивания Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
– Кто это?
– Труппа Ассоциации молодых христиан. Репетируют.
– А что они делают?
– Я же только что сказал. Репетируют пьесу.
– А, простите.
– Это пасхальный спектакль. В следующее воскресенье премьера.
– А кто тот человек, который со мной заговорил?
– Сирил Дженкинс. Он постановщик. И пьесу тоже написал он. А вон там, возле сцены, сидит его дочь. И ее муж, Боб Эйс.
Слева на сцену вышли еще шестеро. Среди них был высокий мужчина – я узнал в нем санитарного инспектора городского совета. Его звали Дункан Майлз. Он любил пропустить стаканчик (а за ним, без сомнения, еще один, и еще, и еще) с моим отцом в баре The Grand Hotel. Дункан заговорил сочным голосом, полным трепетной страсти и, вероятно, выпитого пива:
– Лобное место, так его называют. Голгофа…
Сирил перебил:
– Не так быстро, Дункан. Добавь веса словам. Вот так: «Лобное место. Так его называют». Затем сделай паузу, оглядись, дождись выхода Джеральдин. И только когда она выйдет на середину сцены, повернись к залу и скажи «Голгофа», но с глубоким чувством: «Голгофа…» Давай еще раз.
– Как скажешь, Сирил. Без проблем.
– Давай, Дункан, серьезнее.
– Я всегда серьезен. Без исключений.
Видимо, актеры все такие. Подначивали друг друга. И при этом работали на совесть. Репетиция продолжалась еще полчаса, хотя для меня время пролетело как одна секунда.
Джек спросил, понравилось ли мне.
– Да, спасибо. Понравилось.
Мы уже собирались уходить, когда к нам подошел Сирил Дженкинс. Он спросил, как меня зовут.
– Энтони Хопкинс, – ответил я.
– Хочешь поучаствовать?
– В чем? – не понял я.
Я и вправду был немного тугодумом. Людей это раздражало. Но вот что удивительно – не этих людей. Им, похоже, нравилось мое общество.
– В пьесе. Хочешь сыграть? У нас есть еще одна мужская роль – святого. Там всего одна реплика.
Джек посмотрел на меня и сказал:
– Ну вот, это твой шанс.
– Да, конечно, – сказал я. – С удовольствием попробую.
– Отлично.
Сирил пожал мне руку.
– Мы играем три вечера подряд, начиная со следующего воскресенья. Я дам тебе сценарий. Очередная репетиция будет во вторник вечером и еще одна – в субботу днем, перед самой премьерой. Спросишь у мамы, нельзя ли одолжить у вас простыню? Моя дочь Мэрилин сошьет из нее мантию и головной убор. Она у нас отвечает за костюмы.
– Хорошо, спрошу.
Сирил подозвал Мэрилин. Она перебирала какие-то бумаги.
– Мэрилин, это… Как бишь тебя зовут?
– Энтони.
– Энтони. Энтони Хопкинс. Он к нам присоединится. Выдай ему листки с репликами святых.
У Мэрилин была приятная улыбка. Она отошла к своим бумагам и вернулась с двумя листками, отпечатанными под копирку.
Сирил указал на строчку в тексте:
– Прочти-ка сейчас. Хочу послушать.
Я посмотрел на лист.
– Какую именно?
– Вот эту, куда я пальцем показываю. «Блаженны кроткие». – Он выглядел слегка озадаченным или удивленным, но не сердился. – Давай, читай. «Блаженны кроткие…»
– «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».
Короткая пауза.
– Как красиво, – сказала Мэрилин. – У него чудесный голос, пап.
– Да. Весьма недурно. Но мы же не хотим, чтобы он задрал нос, правда?
Затем он обратился ко мне:
– Отлично сработано. Ты раньше играл на сцене?
– Нет, – ответил я.
– Из тебя выйдет второй Ричард Бертон, – сказала Мэрилин. – Ты далеко пойдешь.
– Ну да, мой отец говорит, что я далеко уеду – на двухэтажном автобусе, – сказал я.
Мой новый приятель Джек Эдвардс проводил меня домой.
По дороге он спросил, как у меня впечатления. Я переваривал все, что увидел за сегодняшний день.
– Замечательно, – ответил я Джеку. – Только не уверен, не занервничаю ли я перед публикой.
– Нет, конечно же, нет. Это всего одна реплика. Но это хорошее начало. Твой отец будет рад, да и мать тоже.
– Надеюсь.
– Обязательно будут. Они же желают тебе только добра. Все у тебя будет хорошо. Я постоянно твержу это твоему отцу: «Все у него будет хорошо!» Все у тебя будет хорошо.
Эти его слова эхом пронесутся сквозь годы. Все у тебя будет хорошо. Все у меня будет хорошо. Все у тебя будет хорошо. Все у меня будет хорошо. Все у тебя будет хорошо. Все у меня будет хорошо.
Когда мы с Джеком шли в тот вечер домой по знакомым улицам, я смотрел на освещенные дома и закрытые магазины, на проезжающие с грохотом машины и тихие вечерние автобусы, пассажиры которых глядели в окна, – и не узнавал ни свой район, ни даже город. Все вокруг казалось теперь декорациями к спектаклю.
* * *
Приближалась премьера «Пасхальной пьесы».
– Как знать, может, однажды ты станешь знаменитым, – сказала мать. – Жизнь полна сюрпризов.
Отец тоже был доволен, но по привычке не упустил случая вылить на меня ушат холодной воды.
– Актерством денег не заработаешь, – сказал он. – Придется искать нормальную работу, когда закончишь школу.
– Дик, ну зачем ты так? – сказала Мюриэл.
– Витать в облаках – дело нехитрое, – парировал он.
– Ты вечно одно и то же твердишь, – вздохнула мать. – Смени пластинку, ради бога. – И повернувшись ко мне, спросила: – А кого ты играешь?
– Одного из святых. Я должен произнести: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».
– Ну-ну, кто знает, – хмыкнул отец. – Может, дальше пригласят в Голливуд.
В воздухе повисло общее ощущение облегчения и – почти что счастья.
Я был самым младшим в труппе. И при этом – пожалуй, впервые в жизни – совершенно не нервничал.
Пьеса представляла собой череду сцен и «живых картин» на тему Распятия. Даг Рис играл Ирода. Дункан – Иосифа Аримафейского. Сирил взял себе роль пастуха на Голгофе, свидетеля Распятия: «Лобное место, так его называют. Голгофа». На репетициях царил полный хаос. Сирил разбивал нас на группы. Я понятия не имел, что вообще происходит. Но постепенно все это обрело форму и превратилось в настоящий спектакль на час с четвертью.
На генеральной репетиции я впервые услышал музыкальное сопровождение – прелюдию к «Лоэнгрину» Вагнера. Сирил вплел ее в первые строки пьесы, и слова вдруг обрели совсем другую силу. Вспыхнули яркие сценические софиты, заставив меня зажмуриться. Я поднял глаза к стропилам под потолком. Игра света и вступительные аккорды Вагнера в одно мгновение превратили этот импровизированный зал во дворец. Сирил стоял за кулисами, возле проигрывателя. Я – рядом с другими святыми.
Костюмы были самодельными. Сирил нарядился пастухом; Джеральдин, игравшая Марию, была закутана в ткань благочестивого голубого цвета; Боб, ее муж, облачен во что-то столь же набожное. На мне красовался костюм из простыни и головной убор с золотой звездой.
И вот наконец суббота. Днем мы отыграли генеральный прогон, а вечером настало время премьеры.
На спектакль пришли мои родители, а
