уголке были вышиты инициалы ДР – Дебора Рэйн, прабабушка Стивена, которая когда-то сидела во главе стола, накрытого на сорок человек во время обильных викторианских банкетов. Теперь этот стол был весь поцарапан и усеян круглыми следами там, куда канадские солдаты ставили кружки с горячим кофе.
Кто сегодня может устроить такое застолье, чтобы пригодилась эта скатерть? Кто будет ее стирать? Отглаживать до такого безупречного совершенства? Когда-то здесь работал целый батальон прислуги, они все мыли, гладили, готовили, – но теперь остались только миссис Грин и временные девушки, которые ясно дают понять, что уйдут, как только подвернется что-то получше.
– Какая изящная вышивка, – вздохнула миссис Грин, проводя пальцем по монограмме.
Элис кивнула, соглашаясь. Все эти жизни, о которых она так мало знала, их тщательно хранимые вещи, фотографии, утрамбованные в пыльные ящики, – что ей со всем этим делать? Иногда ей почти хотелось, чтобы дом обрушился, рассыпался в прах. Но в то же время он имел над ней власть. «Меня когда-то любили и лелеяли, – казалось, говорил он. – Спаси меня!»
Может быть, ребенок – ее ребенок – захочет увидеть эти фотографии. Но сейчас вероятность, что у них со Стивеном кто-то родится, стремилась к нулю. В иные дни они вообще не видели друг друга.
До того как Стивен ушел на войну, до того как его отца разнесло на кусочки в Блиц, до того как убили его старшего брата – как и где, знает только Бог да, может, еще гестапо, эта тема тоже была запретной, – до того как Стивен унаследовал Оукборн-Холл, пять с половиной лет назад, и много еще до чего они лежали бок о бок и воображали, как будут жить после войны. В теплом уютном коттедже (надо же так ошибиться). Он уйдет из министерства и станет писать, она будет выращивать розы, у них пойдут дети – он сказал, что ему нужно одиннадцать детей, чтоб собрать собственную крикетную команду. Дурацкие новобрачные фантазии, думала она, просматривая фотографии отца Стивена, сделанные в те бесконечные эдвардианские летние дни, когда ветки вязов отбрасывали тени на позолоченного мальчика.
А потом из пачки выпала его фотография в форме: «Марна, сентябрь 1914 г.». Теперь в лице была знакомая суровость, губы твердо сжаты, невинности и радости простыл и след – всего лишь месяц войны навеки стер образ веселого мальчика на ступеньках крикетного павильона.
Но в отличие от отца, подумала Элис, Стивен не сразу изменился на войне. Когда она целовала его на прощание в Гастингсе в ноябре 1943 года, он был все еще тем мужчиной, которого она любила всю жизнь. Да, он был изможден, выглядел старше своих лет. Но он все еще был собой.
Теперь казалось, что их брак распался на две части: до Гастингса и после.
Когда он вернулся прошлой осенью, она подумала, что у него другая женщина, что за эти два года в разлуке с ней он кого-то встретил.
Ей казалось, что такую боль невозможно вынести. Но теперь, шесть месяцев спустя, она готова была порадоваться другой женщине – тогда, по крайней мере, было бы понятно, что происходит. А так ее подозрения были слишком ужасны, она не решалась додумать их до конца.
И все-таки война закончилась. Что бы его ни заставляли делать, это осталось в прошлом. Все говорили о том, что надо смотреть в будущее. Политики, журналисты – все это повторяли. Но их краснобайство приводило ее в ярость. Она бросила в мусорную корзину пачку фотографий, понимая всю беспомощность этого жеста – как будто можно одним махом избавиться от прошлого.
Глава 7
– Ну вот, еще одна комната готова, – сказала Элис несколько часов спустя. – Я закончу, вы собирайтесь.
По четвергам у миссис Грин вторая половина дня была свободна, так что она собиралась в город посмотреть «Короткую встречу» – во второй раз.
– Надо только принести белье сэра Стивена из его комнаты, – сказала миссис Грин. – Фургон из прачечной вот-вот подъедет.
– Я все сделаю. Идите, а то автобус пропустите.
Еще ни разу после возвращения Стивена Элис не заходила в его комнату на чердаке. Стучалась – да, но он каждый раз ее прогонял. Однажды она поднялась, его не было, дверь была заперта. Ничего не стоило проникнуть внутрь – у нее есть собственная связка ключей. Но заходить туда, куда ее не приглашали, казалось нарушением какого-то важного правила.
Но ведь миссис Грин-то можно помочь, правда?
Правда?
И она побежала по лестнице наверх.
Элис распахнула дверь в крыло, где располагались спальни мужской прислуги. Перед ней простирался длинный, почти в половину всего здания, мрачный коридор без окон с дюжиной пустых комнатушек с обеих сторон. По полу был разбросан помет крыс, летучих мышей… Ее туфли гулко стучали по непокрытым доскам. Здесь пахло столетиями пота и сапожной ваксы.
– Стивен! – позвала она, изо всех сил стуча в дверь, чтобы любому было понятно: она здесь просто по хозяйственной надобности, а не со шпионскими целями.
Но никто ее не слышал. Она протянула ключ к замочной скважине и выронила его. Наклонившись, принялась шарить руками по пыльному полу. В темноте скрипнул старый вздувшийся дубовый паркет. Она оглянулась через плечо, вглядываясь в тени. На мгновение ей стало страшно – она одна в сумерках, на верхнем этаже дома…
Тут пальцы наткнулись на ключ. «Вот дура!» – отругала она себя. Вряд ли одна из этих запертых дверей вдруг распахнется, и оттуда вывалится Синяя Борода, только что расправившийся с очередной любопытной супругой, и миссис Данверс впридачу.
Она поднялась и отперла дверь. В комнате было чисто и прибрано, окно распахнуто, импровизированные шторы – тяжелые серые армейские одеяла – открыты. У стены стояла узкая кровать на черном металлическом основании. В углу – стол, на нем – тазик, рядом бритвенные принадлежности, свечка. На спинке деревянного стула – рубашка. И все: ни книг, которые раньше всегда громоздились стопками у его кровати, ни перьев, ни бумаг.
Секретов тоже никаких.
Нечего тут бояться, подумала она, злясь на свои прежние страхи.
На самом деле в крошечной комнатке было что-то жалкое. Она ясно представляла Стивена, мальчишку, слишком рано потерявшего мать, который одиноко рос в этом гигантском доме, где отец-генерал кричал на всех, откуда его услали в школу, где над ним издевались туповатые старосты, – а потом Стивена, ее изобретательного вольнодумца, послали на войну, и там снова тупицы заставляли его выполнять бог знает какие чудовищные и невозможные приказы.
Элис собрала грязное белье с кровати, дотронулась до наволочки,
