Читаем без скачивания О бессмертных тенях - К. М. Моронова

Ноги разъезжаются подо мной, пока дрожащие конечности несут меня через весь город. Из окон почти каждого здания вырываются языки пламени — на улицах пожары не такие сильные, ведь единственным топливом здесь служат человеческие тела, но яростный огонь всё равно лижет мне подошвы.

Мне нужно попасть домой. Всё будет хорошо. Мне просто нужно вернуться домой.

Я бегу с дикими глазами, стараясь вообще ни на что вокруг не смотреть. Я не могу принять это дерьмо за реальность.

В этом мире не осталось ни одного тихого уголка, только не здесь. Но по крайней мере, крики понемногу стихают по мере того, как разгорается пламя…

Один голос среди общего гула заставляет меня замерь. Мартин.

Я замечаю его каштановые кудри, и сердце сжимается в тиски. Он сидит посреди огромной лужи красного месива, такой маленький и напуганный.

— М-Мартин! — мой сорванный голос прорезает этот ад. Он оборачивается. Лицо абсолютно пустое, отрешенное; он поднимает руки, и в этот момент толстый кусок плоти соскальзывает с его пальцев, с хлюпаньем падая в кровь. Я вздрагиваю, подходя ближе и всё еще пытаясь собраться в кучу.

— Финн… о-они… они… — голос Мартина дрожит, когда он шепчет эти страшные слова.

Я хватаю его за руку и утаскиваю из этой лужи как можно быстрее — я отлично знаю, что сейчас произойдет с теми двумя телами, перед которыми он стоял на коленях. Он почти не реагирует, только бормочет что-то, обмякнув у меня на руках:

— О-они… м-мама… и папа… о-они…

Я кривлюсь от того, как сильно скручивает болью грудную клетку.

— Я знаю, — тихо бормочу я. — Они… мертвы.

Стоит этим словам слететь с моих губ, как кости в багровой луже вспыхивают пламенем.

— Они мертвы, — повторяю я уже без всяких эмоций. Мысли мгновенно переключаются на мою собственную мать, рассудок и первобытный ужас снова берут верх, пока Мартин заходится в истошном крике и падает на землю.

Я срываюсь с места на ватных ногах, мчусь к дому и ору как сука малолетняя:

— Мама! — Я выкрикиваю это снова и снова, пока едкий дым не забивает легкие, заставляя меня задыхаться от кашля. Из-за гари почти ничего не видно, но эти дороги я знаю как свои пять пальцев.

Колени ходуном ходят, но я слепо пру вверх по склону к своему дому. Ноги едва справляются с подъемом из-за этого ебаного страха, разрывающего меня изнутри.

Я вскидываю голову и вижу крышу нашего дома. Пожара нет — святые угодники, блядь, спасибо.

Слабый огонек надежды вспыхивает в груди, и я трачу последние силы, чтобы преодолеть этот холм, но внезапно поскальзываюсь на чем-то скользком. Со всего маху влетаю руками в гравий. Острая боль прошивает предплечья, но я не отрываю взгляда от своего спасительного островка.

Дом.

Еще чуть-чуть — и я дома.

Еще чуть-чуть — и я в безопасности.

Я поднимаюсь на ноги и дохожу до крыльца. Останавливаюсь у самой двери, пока безумная, жуткая улыбка сама собой расползается по моим губам.

Всё хорошо… С мамой всё будет хорошо.

Моя рука ложится на дверную ручку, и я чувствую, что ладонь мокрая. Я нерешительно, весь содрогаясь, опускаю взгляд — мой гребаный рассудок сейчас держится на волоске.

Все руки в крови. Резкий гнилостный запах бьет в нос, и всё мое существо каменеет, когда чистая, жестокая боль впивается в самое сердце.

Позади меня раздается глухой стон. Медленно, дрожа всем телом, я поворачиваю голову. Глаза расширяются от невыносимой муки, когда я осознаю реальность.

— Ф-Финн… — хрипит искаженный, булькающий голос в нескольких шагах от меня.

Я высоко задираю подбородок, пытаясь спастись от надвигающейся гибели — от этого кошмарного, разъедающего душу разрушения, после которого я уже никогда не оправлюсь. Но мои предательские глаза всё равно опускаются вниз.

Тени вокруг меня пляшут в отсветах разгорающегося неподалеку пламени. Я вижу свои собственные следы, ведущие к дому. Они густо-багровые, а в протектор подошвы забились куски человеческой плоти. Не мигая, я прослеживаю этот след назад, к тому месту, где я поскользнулся. На дороге лежит женщина, её тело бесформенной массой стекло в одну сторону, образовав жуткую алую лужу. На ней платье того самого барвинково-синего цвета, которое мама надела сегодня утром.

Внутри всё скручивается, и меня снова выворачивает желчью прямо на ботинки. Я падаю навзничь и отползаю назад, перебирая руками, как можно дальше, пока янтарные глаза моей матери начинают угасать. Это последнее, как она меня увидит, а я бегу от неё вместо того, чтобы помочь…

Как бы я ни боролся, мой мозг отказывается верить, что я только что поскользнулся на плавящемся теле собственной матери. Я сжимаю голову обеими руками и кричу — испускаю такой истошный, утробный вопли, какого сам от себя не ожидал.

Только не она. Пожалуйста. Только не она.

Я знаю, что следует за плавлением. Слезы текут по губам и свободно капают на асфальт, пока я с ужасом наблюдаю за происходящим. Мои черные волосы колышутся от зловонного ветра, словно пытаясь закрыть мне обзор, но я, сука, не могу отвести взгляд… Не могу.

— Ф-Финн… — её последний предсмертный хрип эхом отдается в моей голове, и в ушах начинает звенеть белый шум, унося меня прочь от реальности.

В глазах темнеет, и я куда-то проваливаюсь, глухо ударяясь головой о землю. В паре футов от меня вспыхивает яркое пламя, обжигая мне щеки своим жаром, пока я окончательно погружаюсь во тьму.

Моя голова безвольно болтается, а руки качаются в такт чужим шагам.

Органы чувств понемногу возвращаются к жизни, и я со слабым стоном осознаю, что меня кто-то тащит на себе. Ощущение такое, будто мне, блядь, раскололи череп.

От одежды этого человека прет резким металлическим запахом, который бьет в нос. Я слаб, но мне всё же удается приподнять веки и осмотреться. На северной дороге, ведущей на выезд из деревни, выстроилась колонна черных грузовиков. На брезентовых тентах, прикрывающих кузова, красуются эмблемы: два полумесяца, развернутые в разные стороны, проходящая сквозь один из них ветвь и подобие солнца на заднем плане.

Фернестия.

Я стискиваю зубы, и моя голова снова бессильно опускается. Сил больше не осталось, а душа выжжена дотла. Тонкая струйка крови стекает со лба, пока я снова проваливаюсь в беспамятство.

Обрывки чужих голосов доносятся до меня сквозь подступающую темноту: — Что тут у нас? Класс, возраст, здоровье.

— Сэр… этот у нас… этот