природе был молчуном. Слова теснили ему грудь и не находили выхода, а когда наконец высказывался, выбирались они с трудом, будто нехотя.
«Куда же ехать? – спрашивал он себя и себе же отвечал: – Известно, куда. По Оке, по Волге, а там до большого водного пути, до города Астрахани, где стоит порт, еще Петром Первым заложенный, где много кораблей с товарами, вот там, говорят, и житье в радость, и работа не даром делается…» Так или примерно так размышлял отец маленького Васи Агапкина, твердо решивший ехать за много верст от родных, насиженных мест в большой и, как казалось, сулящий спасительные перемены город на левом берегу главного русла Волги.
И вот молодая семья отправилась в долгий и нелегкий путь. По весне, когда пахнуло теплом, запахами молодой листвы и трав, вспаханных полей… Грудь спирало от чувства обновленной жизни, от надежды, что все образуется теперь, пойдет по-людски.
Но шли они не к просвету, не к солнцу. Не мог знать Иван Устинович, что новое место не принесет счастья. Ошибся он в городе, который рисовался ему в радужных красках, с сытой жизнью, терпимым заработком, возможностью безбедно содержать семью, растить сына-наследника. Ничего не оставил он после себя ни сыну, ни семье.
А город тех лет, как огромный спрут, втягивал людские массы нищих и страждущих, В кабалу к судовладельцам, купцам, спекулянтам. В порту скапливалось изобилие продуктов, но они предназначались «сильным мира сего» – зажиточным горожанам, помещикам и капиталистам, – но никак не «черни», не рабочему люду, который богатства эти и создавал своим трудом и таскал на своем горбу.
Иван Устинович пополнил армию портовых рабочих и с утра до ночи гнул спину на новых, еще более изощренно жестоких хозяев. Город принял их в свои объятия, но объятия эти были неласковые, удушающие.
Астрахань тех лет была хотя городом и большим, со многими производствами, с красильнями, писчебумажной и кожевенной фабриками, огромным портом, но до чрезвычайности грязным и запущенным. Большинство улиц было не мощено. Мусор и нечистоты подолгу не вывозились, и по всему городу расползались зловонные испарения. То там, то здесь вспыхивали заболевания.
Даже по весне город казался невзрачным и убогим. Весной и осенью свирепствовали ветры, они хозяйничали и в городе, и в дельте Волги, гнули белый ковыль к земле, поднимая песчаные бури, которые ближе к морю желтым маревом покрывали солончаковые низины.
Восемь месяцев, с марта по октябрь, была открыта навигация, и восемь беспросветных месяцев Иван Устинович таскал тяжести, многопудовые мешки, надрывая и без того подточенное голодом и нуждой здоровье. Летом же случалась засуха. Неделями и месяцами ни капли дождя не перепадало на вымершую землю. Духота спирала дыхание. Раскаленное белое солнце иссушало силы. Грузчики, потные, черные, не защищенные от едкого солнца, напоминали рабов. Нередко люди, не выдержав нагрузки, падали замертво. Однако работа не останавливалась, и все чувства человеческие притуплялись, вытравлялись непосильной ее тяжестью. Лишь негромкая, вполголоса исторгаемая из груди бурлацкая песня, как зов о помощи, держала людей. Потом жара отступала, и начинали наваливаться туманы…
Так текло время, пока злой рок не сжил со свету Акулину. Пошла на реку и не вернулась. Остался полугодовалый ребенок на руках у отца. Никогда бранным словом не тронул жену Иван Устинович. Всеми нежнейшими чувствами души, какие только были ведомы ему, был он привязан к своей суженой. Без нее стало пусто и зыбко в мире. И если бы не сын Васенька, может, и сунулся куда-нибудь в омут. Подолгу, когда ребенок засыпал, он сидел не шелохнувшись и тихо призывал свою Акулину. Ему хотелось выплакать сердце свое… Вдали виделся ему большой дом, не его развалюха, хорошо и ладно одетый сын, молодой и сильный, такой же мужественный, как и он сам, с женой молодой, похожей на мать, его Акулину, а рядом куча детей мал мала меньше. И от этих дум на душе становилось светлее. Будущее его обретало смысл, ради которого стоило жить.
Однако время не стояло на месте, оно катило себе вперед. Зима 1885 г. выдалась лютая. Дул порывистый ветер, от которого дрожала вся избенка, как будто он проверял ее на прочность. Иван Устинович большими нескладными руками прижимал мальчика к груди, обогревал его. Соседка приносила молоко. У нее самой две маленькие девочки. Младшей Насте еще не исполнилось и двух годиков, старшей Вере – четыре. Соседка работала прачкой в порту, занималась поденщиной. Звали ее Анной Матвеевной.
Горе сводит людей, имеющих нужду в помощи. Да и куда денешься? Не отдавать же беззащитного мальчика в сиротский дом. Вот и стали жить все вместе одной семьей. Анна Матвеевна на время перестала работать, сидела с детьми, вела хозяйство. Жизнь ее научила не гнушаться никакой работой. Воспитанием своим детей она не угнетала. От природы была женщиной мягкосердечной, чувствительной. Что до Ивана Устиновича, то он впрягся везти уже шесть человек, считая мать Анны Матвеевны, а спустя некоторое время, с рождением сына Вани, и все семь. Надрывал он силы свои, не жалеючи. Лишь бы дети были живы, накормлены, ухожены.
Шли годы. Нужда все больше подступала к дому Агапкиных. Как-то бабка сшила уемистые мешки из парусины, примерила их Васе, Вере и Насте и сказала, темнея лицом: «Ну вот, теперь с богом. Ступайте, милые мои, сами добывать краюхи хлеба, помогать своему батьке, на котором уже и лица-то нет».
Так пошли по миру трое детишек, две девочки да маленький Вася, побрели по пыльным дорогам за подаянием.
Известие о том, что дети малые пошли побираться по свету, потрясло Ивана Устиновича. Кровь бросилась ему в лицо. Схватил он попавшийся под руку табурет, кинул его с силой об земь, разбив в щепки. Но была в этом гневе и растерянность. Он вполне сознавал, что семья его дошла до крайней нищеты и что послать детей просить милостыню – шаг вынужденный, дабы тем самым помочь ему же самому справиться с нуждой. Но он, задыхаясь, повторял одно и то же: «Не позволю детям побираться, не позволю!»
С этого дня одна мысль не давала покоя. Дети голодают! «Значит, – угрюмо размышлял он, – теперь мне вдвойне на работу налегать надо. И так в три погибели гнусь с утра до ночи, отказываю себе даже в малом отдыхе. Откуда сил взять, чтобы взваливать на спину по два мешка вместо одного? Делать, однако, нечего. Пусть сам пропаду, а род свой позорить не дам». И верилось Ивану Устиновичу, что когда-нибудь заживут его дети по-человечески, легко, свободно, придет их время, пробьет их час.
