минуту ему предстояло сделать решающий выбор в жизни. Он боялся, что вот сейчас музыканты уйдут и унесут с собой и радость, и мечту. С завистью и восхищением смотрел он на инструменты, на своих ровесников-музыкантов в парадной форме. Его состояние заметили один из музыкантов поменьше остальных ростом, но чуть постарше Васи, подошел ближе и сказал прямо: «Хочешь у нас служить музыкантом, скажи своим мамке с папкой, пусть к нашему капельмейстеру придут. Если поешь и слух есть, может, и примет. Сейчас музыканты нужны».
Ни слова не проронил в ответ Вася, так и застыл, ошеломленный неожиданным предложением. Он готов был на все, на любую работу, начищать трубы до зеркальной, слепящей чистоты, мыть полы, клозеты, лишь бы быть «при музыке». Да и мачехе его, Анне Матвеевне, дальше так не потянуть. Добрая она женщина, однако ничего ей больше не останется, как отдать его в пансион для сирот.
Услышав от Васи про оркестр, Анна Матвеевна оживилась. Понимала, упусти они сейчас этот, быть может, ниспосланный судьбой случай, и неизвестно куда занесет ветер былинку-сиротинку, что станется с Васяткой. Где ей одной прокормить столько ртов! И так все руки истерла о заскорузлые от грязи и пота робы портовых рабочих.
Наутро, чуть рассвело, помыла мачеха Васю. Только вот не во что его было одеть. Даже на праздник. Одни старые штанишки. Подшила Анна Матвеевна длинную отцовскую рубаху, а чтобы не видны были заплаты на штанах, пониже спустила ее, подпоясав старым ремешком, и босым повела мальчика к батальонному начальству.
А как завидела строгого капельмейстера, упала на колени, взмолилась: «Пожалейте сиротку, возьмите к себе на службу». К счастью, капельмейстер, человек по натуре деятельный, не стал откладывать прослушивание. Ничего хорошего от этой пробы он, правда, не ждал, но отказать не мог – сердце у него было доброе. Да к тому же и службе требовалось пополнение. Стал он выстукивать не спеша простые ритмы пальцами по столу. Вася неожиданно для себя повторял их точь-в-точь. Как бы вторил эхом. Затем пошли задания посложнее. Нужно было отстучать пальцем или ладонью целый каскад ударов, да таких затейливых, что попроси самого же капельмейстера их повторить, он бы мог с легкостью сбиться. А Вася повторял.
Тучный капельмейстер даже привстал от удивления. Изумление было столь велико, что он дал Васе трубу и попросил дунуть в нее. Взял мальчик трубу в руки и твердо, будто делал это много раз, приложил к губам. Звук получился срывающийся, но сильный.
Были слезы, были проводы. Вера и Настя, словно барышни, вырядившись во все самое лучшее, повели Васю, взяв за руки. Маленький Ваня брел рядом. Им больно было расставаться с братиком – покладистым, тихим, чуть диковатым, но преданно их любившим.
Он навсегда сохранит благодарную любовь к Анне Матвеевне. И где бы с тех пор ни находился Вася, он аккуратно будет посылать ей большую часть своего жалованья, вплоть до ее кончины в 1916 г. Много лет спустя Василий Иванович напишет в своей автобиографии: «Играл на корнете, выступал солистом в оркестре. Хотелось больше заработать, чтобы поддержать своих маленьких сестер, брата и мачеху».
Итак, год 1894-й приоткрыл десятилетнему Васе дверь в мир музыки, и с тех пор он будет верно служить своей музе всю жизнь, семьдесят полных бурь и событий лет.
А пока босоногий мальчуган стал воспитанником-корнетистом 308-го пехотного батальона, стоявшего в Астрахани. На редкой фотографии тех лет среди военных музыкантов оркестра можно найти и Васю. На его фуражке отчетливо просматривается цифра 308. Это номер батальона. В руках у него маленькая труба – корнет-а-пистон, на которой он учился играть.
Посмотрим внимательнее на выражение лица маленького музыканта. Лицо сурово, сосредоточено. У детей обычно глаза другие – ясные, без забот и печалей. Если же заглянуть в глаза Васи, то поразит, до слез тронет не по годам возмужалый, взрослый взгляд, чуть испуганный, бесконечно грустный, но вместе с тем где-то в глубине согретый искрой надежды. «На кого опереться мне, круглому сироте? – словно говорит этот взгляд. – Не на кого. Кто поможет? Никто. Вдруг провалюсь, уволят, выгонят. Тогда конец. Назад уже возврата нет. Надо изо всех сил держаться, несмотря ни на что…»
Мир, в который вошел Вася, только издали казался безоблачным. Затянулось детство Васи в суровую казенную холстину, потекла жизнь по жестким законам казарменно-воспитательной системы старой армии. Муштра, розги, брань, побои – через все это предстояло пройти, все вытерпеть, и выдюжить.
Когда наступали «тяжелые минуты» отчаянье подступало к горлу, доставал из тайника бережно завернутую дудочку – несла она в себе свет отцовского тепла. Долго смотрел на нее, и в нем начинала звучать та далекая, до боли знакомая мелодия, которая, возникнув, уже неотступно сопровождала его. Она помогала легче сносить тяготы суровых условий службы.
Новичков тогда не считали за людей, и десятилетнему мальчику, облаченному в солдатскую форму, немало приходилось получать пинков и тумаков от бывалых служак. Василий Иванович значительно позже расскажет своей семье о некоторых эпизодах, воссоздающих быт и жизнь маленького музыканта. Вот один из них.
…Сидят музыканты за обедом. Варят, бывало, картошку-размазню. А миски ему, Васе, не досталось. Повар смеется, спрашивает: «Ну что, Васька, картошки хочешь?» И накладывает ковшом из кипящей кастрюли прямо в руки, а сам пуще прежнего хохочет, заливается. Картофельная кашица обжигает Васины ладони, он перебрасывает ее с руки на руку, дует что есть мочи в ладони, сам от боли корчится, но картошку не выпускает, а солдатам смешно.
Стали его, тихого да маленького, нет-нет да и клевать, кто повзрослее да посильнее. Кто знает, быть может, и затравили бы совсем, если бы не вступился за него некто Иванов, старый воспитатель. Заслонил от недобрых людей. Пришелся по душе ему мальчик с грустными серыми глазами, покладистым и трудолюбивым характером. Будучи человеком зорким, он сразу обнаружил абсолютный слух у Васи, его музыкальную одаренность. Молодые ростки, считал он, особенно нежны и ранимы. Вот и старался, как мог, сберечь Васин дар.
Иванов больше всего на свете ценил в людях талант и мастерство. Он внушал Васе, что мастерство – дело времени и даже при самых отменных природных данных, без черновой, порой нудной, а то и опостылевшей работы не обойтись. «Твоя игра, – говорил Иванов, – и святое ремесло, и твое будущее богатство. Музыка всегда необходима людям. Она будет кормить тебя и твоих детей, она будет рождать радость и любовь. Работай же со рвением, не чуя ног под собой, работай так, чтобы падать от усталости, и ты
