нечего, идти надобно.
Откуда-то изнутри, искреннее, истинное — выплыло.
Тебе здесь
— Не найдется у тебя ножа? Хоть какого?
— Возьми, — в ладонь Устиньи легла рукоять клинка. Костяная.
И клинок еще костяной. Из клыка какого-то зверя.
В подарок богине приносят не жертвы. Ей приносят пироги, зерно, мед, ей приносят букеты цветов, но где все это взять Устинье? Потому подарком станет ее кровь.
Устя решительно располосовала свою ладонь.
Кровь закапала на корни березы.
И — стихло.
Замолк в роще соловей, замер пролетающий мимо ветер, стих шелест листьев.
Запело, зашелестело ветвями дерево. Устя знала — волхва сейчас на нее смотрит.
А еще смотрит и что-то другое.
Мудрое, древнее... ласковое и теплое. И видит все.
И темницу ее, и Верею, и последнюю, отчаянную попытку девушки всю себя отдать! Только бы получилось!
За всех! И за все!
Так в последнюю отчаянную атаку кидается израненный воин. Не уйти уже живым, на две-три минуты той жизни осталось. Но врагов с собой — забрать! И тело движется даже мертвым...
Сколько то продлилось? Устя не знала, не осознавала времени. Себя не помнила.
А потом спустилась веточка, по щеке ее погладила, вокруг запястья обвилась — да и осталась так. И Устя поняла — ее услышали. И увидели.
На волхву оглянулась.
Добряна стояла, молчала. Потом заговорила, глухо, тяжеловато.
— Открылось мне, в чем дар твой, Устинья Алексеевна, дочь боярская. Прабабка тебе, небось, про нас рассказывала, сказками?
Устя только головой качнула.
— Батюшка против был.
— А... сила в тебе тогда еще не проснулась. Не то ее б и царь-батюшка не остановил. На самом деле просто все. Чем легче болезнь, тем легче и лечение, понимаешь? Рану я заживлю, не заметив, — Добряна кивнула на ладонь Усти, и та ее приоткрыла. Кровь уже не капала, но рана была плохой, неприятной. С такой не побегаешь, не полазишь, а ей ведь домой еще бежать... и словно на мысли ее что откликнулось. Веточка с запястья стекла, ровно живая, на ладонь улеглась, да в рану и вползла. А рана и затянулась. Была полосочка на руке — она и осталась. Разве только приглядеться к ней, тогда видно, что она ровно веточка, на ладонь положенная. Но кто ж там девке на ладони смотрит?
На другие места — ладно еще...
— Ох...
— Жива тебя отметила. И благословила. Не бойся этого, частичка ее всегда с тобой будет.
— А у тебя...?
Добряна ворот рубахи с плеча приспустила.
— У каждой из нас. Кого Матушка пожалует...
На ровной коже, аккурат над сердцем, веточка и лежала. Ровно как живая, яркая, зеленая...
— У меня она такой тоже будет?
— Нет. Ежели только сюда придешь, тогда заметно будет. Или силой своей пользоваться будешь... другая она у тебя. От Матушки, да только... мне с Порога человека вернуть можно, а потом три дня пластом пролежу. А ты легко сможешь. Дано тебе теперь. Коли ты сама через смерть прошла, сможешь и с ее порога людей уводить. Только опрометчиво тем не пользуйся, ревнива Хозяйка.
— Я?
— У тебя не просто дар. Он для тех последняя надежда, с кем мы справиться не сможем.
— Вы не сможете?
— Что ж мы — Боги? Есть такие вещи, которые не вылечишь, не справишься просто. А вот ты сможешь человека из смерти вернуть. И сама потом пластом не поляжешь, и сил много не потратишь.
— А подвох тогда в чем?
— Нет подвоха в силе матушкиной. Разве только не ты ей покамест управляешь, а она тобой. И когда ты ее научишься сама направлять, не знаю я. Пока сила твоя больше тебя самой, и на какие поступки она тебя толкнет — мне неведомо.
Устя только за голову схватилась.
— Только этого не хватало мне — по глупости себя обнаружить.
— Может и такое быть — не утешила волхва. — И похуже может. К примеру, израсходуешь ты все силы, да и пластом свалишься рядом со спасенным. А люди не всегда благодарные. Могут и скрутить тебя, и церкви сдать, не любят там таких, как мы.
— Не любят.
— То-то же. Равно твоя сила и убивать, и лечить может, да тебе пока пределы ее неведомы, старайся ее не показывать. Особенно близким, родным... часто именно они в спину бьют.
— Оххх...
— Они тебе родные. А ты им?
Устя Аксинью вспомнила, слова ее злые. И кивнула.
— Помолчу я.
— Помолчи. Пока с силой своей не разобралась — помолчи. А надобно что — сюда приходи. Что смогу для тебя сделаю.
— Благодарствую, — Устинья поклонилась низко, в пол. — За заботу, за помощь.
— Не надо, не благодари. Матушка нас одарила, мне сестрице помочь в радость.
— Добряна, скажи... может, книга какая есть? Как мне научиться чему? Я как ребенок, коему ножик дали... а он и наколоться может, и друга убить по недомыслию... Дар без знания — вред большой. Мне бы хоть как с ним управиться!
— Знания... — Добряна задумалась. Внимательно на Устю поглядела. — Ради знаний волхвы годами в святилище живут. Нет у меня книг, нет учебников. В себя надо вслушиваться, силу, как коня, сдерживать. А времени у тебя и нет.
Устя понурилась.
— Подумай, ежели найдут у тебя книгу с такими знаниями, что случится? Где ты ее прятать станешь?
Устя себя дурой почувствовала. А и правда — где? Как?
Когда она царицей была... да и тогда у нее воли не было! Спрятать что-то? Да что ей было прятать! Только свои чувства! А остальное...
Остальное она и не ценила никогда. Да и не было у нее ничего своего даже цветка в саду. Все государево, и она просто вещь государева... сломанная.
— Да и не научить этому по учебнику. Тут как верхом ехать — хоть ты сколько и чего расскажи, а на коне все иначе.
— А все одно — страшно.
Волхва только улыбнулась, ладони коснулась.
— Себя слушай. Не только силой тебя Матушка Жива одарила, Устинья Алексеевна, а еще и характером сильным, я же вижу. Ты с ней справишься. А как прабабка твоя приедет вскорости, поможет да поучит.
— Благодарствую.
Устинья опять отмахнула поклон.
— Не благодари. Беги домой. Плохо будет, коли тебя хватятся.
— Да... сестрица.
— И не переживай ни о чем. Что в твоем сердце — Матушке ведомо. А что напоказ, то игрой и будет. Для людей, для родителей, для чужих и злобных глаз. За то Матушка Жива никогда не прогневается.
Устя опять поклонилась. Страшно ей было. Здесь-то, в роще, в безопасности она. А там?
А там мир.
И в нем...
