расскажите все это государю Борису. И вдовой государыне Любаве, ага.
Вот вам благодарность-то выразят! Вот за вас порадуются-то! Костей не соберете на дыбе!
Якоб это понял быстро.
— Теодора не надо оставлять здесь. Надо перенести его... куда?
Рудольфус огляделся.
Куда-куда... о, в этой ужасной Ладоге везде заборы! И везде замки! То ли дело в его родном Лемберге, можно спокойно постучать в дверь любого дома, и тебе откроют, или хотя бы выломать ту дверь...*
*- кстати — да. В Европе дома строились в ряд, вдоль улицы. А на Руси предпочитали оградить свое домовладение забором, а дом поставить в глубине двора. Прим. авт.
А тут...
И все темно, и глухо... а попробуй, на чужое подворье зайди! Тут тебе и собаки обрадуются, и холопы с дубьем... сначала вломят, а уж потом будут спрашивать, кто ты таков.
Или нет?
Откуда доносится этот лязг? И шум?
О, слава Богу!
— Стража!!! СТРАЖА!!! СЮДА!!!
* * *
Устя летела домой быстрее лани. И ругательски ругала себя.
Дура!
Устя, ты дура!
Ладно, ты не узнала Истермана! В широкополых шляпах, в плащах, они сами на себя не были похожи! Но ты хоть могла посмотреть, кого ты начинаешь лечить?!
Как, КАК можно было не узнать Фёдора?!
Как внутри тебя ничего не толкнулось?
КАК?!
Хотя все оказалось просто. Иноземная одежда, лембергцы рядом, опять же, второй из лембергцев поддерживал раненого за плечи, не давал опустить голову в грязь. И лицо Фёдора оказалось в тени.
Тело?
А видела она то тело хоть раз?
Муж к ней приходил в полной темноте, все свечи тушили — грех это, смотреть друг на друга. Она вообще в рубашке лежала...
Как она могла что-то узнать?
Ну, спасибо, богиня, за подарочек!
То есть, прости, матушка. Сама я дура! Но знала бы — никогда б лечить его не взялась! Сколько б сейчас узлов разом развязалось!
А она дура, ДУРА!!!
Если еще и попадется сейчас...
Не попалась.
И домой вернулась потихоньку, и калитку проскользнула, и в светелку свою тоже пройти смогла, Аксинью не потревожила.
Лежала, смотрела в темноту, боролась с горькими воспоминаниями. А те накатывали, захлестывали...
* * *
Рудольфус Истерман.
Небогатый лембергский дворянин, то ли третий, то ли четвертый сын Адольфуса Истермана, был выпнут любящим батюшкой за порог с наказом делать себе карьер.
Сделал.
Да так удачно, что вся семья Истерманов чуть изгоями не стала. Это уж Устя потом дозналась.
Так-то Рудольфус всем говорил про любовь к молодой девушке, которую отдали замуж за злобного старика, про месть рогатого мужа...
Можно и так сказать. Для затравки.
И девушка была, и рога были, но кое о чем Рудольфус и умолчал.
К примеру, о том, что подбил даму бежать с собой. Что предложил ей ограбить супруга, который, будучи министром иностранных дел, имел в сейфе много интересного и полезного, что договорился с послом Франконии, коему и хотел отдать документы в обмен на убежище. Что в самый неудачный момент прибежал рогатый муж, коего Рудольфус и приветил канделябром по затылку. Но бесшумно у него не получилось, на шум начали сбегаться слуги, старший сын покойного, который жил с отцом и мачехой, поднялся шум, Рудольфус был вынужден убегать, отмахиваясь тем же канделябром от вовремя спущенных собак...
Какие уж там документы!
К вдове проявили снисхождение и упекли в монастырь. В конце концов, баба — дура, это ни для кого не новость. А эта еще и от молодого мужика одурела.
К Рудольфусу снисхождение не проявили бы. Скандал разразился страшный, так что Красавчик Руди отлежался у одной из любовниц, пока не зажила погрызенная задница, а потом решил уехать из Лемберга.
А чтобы не с пустыми руками, так, на дорожку, все же ограбил того самого старшего сына убитого. Классически так.
Кошелек или жизнь, дорога, черный платок на морде...
Кошелек и горсть драгоценностей он получил, на дорогу до Россы хватило. Это уж Устя потом узнала. Девкам такое не рассказывают, а зря.
Вот что девки видят?
Золотые кудри, свои, не парик какой, плесенью траченый. Громадные голубые глаза, чуть навыкате, учтивое обхождение, красивое лицо, очаровательную улыбку... и тают, тают...
И сами собой в штабеля укладываются. И готовы на все для такого обходительного кавалера. В Россе-то Истерман так и жил, за счет игры и баб. Потом уж...
Да, потом...
Это когда Истерман приехал, можно было так протянуть год-два. Но не дольше. Истерман огляделся по сторонам — и пошел на царскую службу. Как младший сын в семье, он готовился стать военным, отец бы ему купил чин, как это принято в Лемберге. Не успел. Но образование Истерман получил неплохое, так что и приняли его, и в чинах он начал расти достаточно быстро. И...
Устя знала, почему еще.
Потому что у государя Ивана Михайловича, да-да, отца ее супруга, Фёдора Ивановича, была молодая жена. Любовь.
И любовь мужняя, последняя, и звали ее — Любава. И Фёдора она родила. Правда, сыном не занималась совершенно, время себе уделяла, мужу и — власти. Муж любил свою супругу, супруга любила его власть.
Исключение было сделано лишь один раз. Ради Рудольфуса, все же хорош, был, подлец, до невероятности. Сейчас и то хорош, а уж тогда-то! Любаве двадцать — двадцать пять, мужу ее за шестьдесят, Рудольфусу двадцать шесть, что ли? Вот и случилось, и потом... случалось. А чтобы держать к себе поближе любовника, Любава пристроила его сына охранять. Фёдора Ивановича.
Приданным мальчишке полком командовать.
Фёдор и прикипел к веселому и обаятельному Рудольфусу. Да тот и сам активно приручал царевича. Потакал его прихотям, пакостям, в чем и сам подзуживал, первую бабу ему в кровать нашел — из Лемберга, понятно, с лембергской улицы.
Уже нашел.
Сейчас ему уж за пятьдесят, и Фёдору двадцать с лихвой, его женить надобно. Потому как царевич что ни день ездит к лучшему другу на лембергскую улицу, и кутит там с приятелями, и непотребные девки там бывают.
И мать его, Любава, боится, что мальчик подцепит что нехорошее.
А еще.... Еще ей нужен женатый сын. И внуки. И покорная жена для сыночка, которая слова поперек не скажет властной матери.
Устя такой и была...
За то и выбрали, что молчала и терпела, терпела и молчала. До самого конца терпела, до Михайлы, чтоб ему у Рогатого до конца времен на вертеле жариться!
Как была, Устинья выскочила из кровати, бросилась к окну, распахнула, глотнула ледяного рассветного воздуха. Хоть и
