не дать ему понять, что чувствую его противный запах.
Тогда ему было три месяца, и купил я его за пятнадцать рупий. Теперь ему тринадцать лет, и всего золота Индии не хватит, чтобы купить его у меня.
Когда я принес щенка домой и он впервые познакомился с хорошей едой, теплой водой и мылом, мы упразднили его кличку Пинча и назвали Робином в память верной старой колли, спасшей жизнь моего младшего брата (ему тогда было четыре года) и мою (мне было шесть) от нападения разъяренной медведицы.
Робин реагировал на хорошую пищу, как иссохшая почва на дождь. После того как он прожил у нас несколько недель, я как-то утром взял его с собой. Мне хотелось приучить его к звуку выстрела. Отойдя на некоторое расстояние, я выпустил два заряда.
У края нашей усадьбы растут колючки. Когда я обходил их, из них поднялся павлин. Я забыл, что за мной по пятам шел Робин, и сбил птицу выстрелом. Павлин упал в кусты, туда за ним кинулся Робин. Кустарник был густой и колючий, войти в него было невозможно, я обогнул его и вышел на поляну с большими деревьями. У меня был киноаппарат, и представлялся случай сделать единственный в своем роде снимок. Павлин, старая самка с распущенными перьями на шее с перебитым крылом, побежал в чащу, таща за собой вцепившегося в хвост Робина. Подбежав, я необдуманно схватил птицу за шею и приподнял с земли. Она быстро ударила обеими ногами — и Робин полетел кувырком. Но уже через несколько секунд он был на ногах и танцевал вокруг мертвой птицы, тыча мордочкой то в ее голову, то в хвост.
На первый раз урок был достаточным, и когда мы вернулись домой, то трудно было сказать, кто из нас был более гордым: Робин со своей первой птицей или я, спасший Робина из грязной корзинки. Охотничий сезон приближался уже к концу, и в ближайшее время Робину не приходилось отыскивать более крупной дичи, чем перепел или горлинка, изредка — куропатка.
Лето мы проводили в горах. При нашем ежегодном переселении на равнину в ноябре как-то в конце пятнадцатимильного пути лангур, отделившийся от большой стаи, поскакал по склону и перебежал через дорогу в нескольких дюймах перед носом Робина. Не обращая внимания на мой свист, Робин помчался за лангуром; тот быстро очутился в безопасности на дереве. Местность была открытая, с отдельными деревьями. После крутого спуска в тридцать или сорок ярдов она становилась ровной, а потом снова круто обрывалась в лежащую немного ниже долину. Вправо от этой ровной площадки вокруг глубокой дождевой промоины росло несколько кустов. Робин смело вошел в этот кустарник и сразу из него выскочил. Он бежал с прижатыми ушами и опущенным хвостом, спасая хвою драгоценную жизнь от огромного леопарда. Леопард мчался за Робином, при каждом прыжке расстояние сокращалось. Я был безоружен, и вся помощь с моей стороны ограничилась криками во всю силу моих легких. К моим крикам присоединились и голоса носильщиков моего багажа. «Концерт» достиг апогея, когда сотня, а то и более лангуров стали на разные голоса издавать свои тревожные крики. Неравная отчаянная погоня продолжалась ярдов двадцать пять — тридцать, но как раз тогда, когда леопард мог уже схватить Робина, преследователь свернул в сторону и исчез в долине, а Робин обогнул горный склон и присоединился к нам на дороге. Из этого случая, когда Робин был на волосок от смерти, он извлек два полезных урока на всю жизнь: первый — что гнаться за лангурами опасно, второй — что тревожный крик лангура указывает на присутствие леопарда.
Позже щенок возобновил свое учение, прерванное весной. Вскоре, однако, стало ясно, что отсутствие ухода за ним в раннем возрасте и плохое питание сильно отразились на сердце Робина: он уставал после малейших усилий.
Для охотничьей собаки нет ничего более печального, чем оставаться дома, когда ее хозяин отправляется на охоту. Так как охота по перу была для Робина недоступной, я стал брать его с собой на охоту по зверю. Он так же быстро привык к этому спорту, как утка к воде, и вскоре стал сопровождать меня во всех моих экскурсиях с винтовкой.
Мы с ним поступали так. Выходя рано утром, разыскивали следы тигра или леопарда и шли по этим следам. Когда отпечатки лап были видны, по следу шел я, а когда зверь углублялся в джунгли, шел Робин. Так мы нередко следовали за зверем целые мили, пока его не настигали. Следуя за зверем пешком и стреляя с места стоя на ногах, гораздо легче сделать верный выстрел, чем при стрельбе сверху, с махана[13] или со спины слона. Во-первых, при пешем преследовании раненого зверя случайные выстрелы почти исключаются; во-вторых, легче поразить убойные места, когда приходится стрелять не сверху, а на одном уровне со зверем. Но все же и при самых тщательных выстрелах мне случалось иногда только легко ранить тигра или леопарда, и они буйствовали затем до тех пор, пока я не смирял их вторым, а иногда и третьим выстрелом. И только один раз при подобных обстоятельствах Робин покинул меня в затруднительном положении. И когда мы встретились с ним после кратковременной разлуки, то решили, что недоразумение исчерпано и о нем не надо больше вспоминать. А теперь мы оба стали старше и, вероятно, менее впечатлительны. Так или иначе, Робин — он уже превысил обычный предел долголетия собак и теперь, когда я пишу, лежит на подстилке, с которой, пожалуй, никогда уже не встанет, — взглядом умных глаз и взмахом хвоста разрешил мне продолжать рассказ.
Тогда я не заметил леопарда, пока он не вышел из густого кустарника и не остановился, глядя на меня через левое плечо. Это был самец необычайных размеров с красивым блестящим мехом; пятна на его шкуре выделялись, как тщательный узор, разрисованный на богатом бархатном фоне. Мне представился случай выстрелить из винтовки с хорошим боем на дистанции в пятнадцать ярдов. Леопард высоко подпрыгнул, упал, затем повернулся и бросился обратно в тот густой куст, откуда появился перед выстрелом. Слышно было, как он с шумом пробирался через кусты — двадцать, сорок, пятьдесят ярдов, но потом шум прекратился так же внезапно, как и начался. Такое неожиданное прекращение шума
