твоей ненависти и потому до сих пор просто смотрел на тебя, но терпеть дальше не могу. Потому что ты все равно меня не простишь! Ненавидь меня, презирай! Пусть так, я все равно сделаю тебя своей!
Он словно объявил войну. Глубоко вздохнув, Вон почувствовал, как его нос защекотали изящный и тонкий аромат орхидей и тонкие завитки волос, разлетевшиеся на мелкие прядки. Опьяненный запахом, он прикрыл глаза от удовольствия. Вблизи Сан пахла сладостью. Он провел ладонью по изгибам ее округлого плеча и – пусть их кожу отделял друг от друга шелк ее одежд – пришел в восторг от мягкости и изящности ее тела. В нем закипала кровь: ее маленькая упругая грудь нежно прижималась к его собственной. Это и правда Сан, а не очередная замена ей. Теперь она навсегда в его руках!
Подавляя в себе желание раздеть ее догола и прижать к себе, Вон нежно провел пальцем по линии ее губ. Тех самых губ, которые ему так хотелось прокусить до крови и попробовать на вкус. Губ, которые он так страстно желал. Меж ними был маленький мир, горячий и туманящий разум. Вон наклонился к лицу Сан и легонько подул на ее ало-красные губы, мягкие, точно атлас, но вдруг вздрогнул от резкого звона в ушах. В тот же миг он почувствовал резкую боль в руке, которой оттягивал ее волосы, и отскочил. По тыльной стороне его ладони пробежал длинный порез, из которого теперь струилась кровь. Вздрогнув, он прикрыл рану второй рукой и в удивлении обратил взгляд на Сан. Волосы ее были растрепаны и спутаны, в руках – обнаженный клинок, во взгляде – свирепство.
– Как ты посмела… Сан! – зарычал он. Зубы его застучали от гнева. При виде знакомого клинка он разъярился пуще прежнего. Небольшой, украшенный кораллом и янтарем, он был не только прекрасным украшением, но и добротным оружием – длинным и острым, способным защитить владелицу. – Я не велел тебе размахивать клинком!
– Этот клинок был преподнесен мне для защиты моего тела, и я обнажила его ровно для этого.
– Как ты могла! Против меня!
– Я считала тебя другом, Вон. Глубоко любила и заботилась – как о друге. Лин любил тебя так же… нет, даже сильнее, чем я. Вот почему мы так старались сдерживаться: из уважения к твоей воле и нежелания очернить твое доброе имя. Несколько лет. Но ты отринул дружбу. И мою, и Лина!
– Я ван! А у вана нет друзей! Тем более друзей, которые приносят ему чувство одиночества!
Она окинула Вона – тот выглядел потерянным, словно его огрели по голове тупым оружием, – острым, словно у рыси, взглядом. Ее огромные черные глаза, в которых плескалась глубокая печаль, вновь наполнились слезами. Кончик клинка прочертил в воздухе полукруг и остановился на ее шее. Сан прижала оружие к тонкой, практически прозрачной коже.
– Ваше величество… – в горле у нее стоял ком, и оттого голос дрожал и хрипел, – долгое время я заблуждалась. Не понимала государевой милости, с которой вы радушно приняли под свое крыло девушку, что с самого первого дня, с самой встречи в переулке, тянувшемся позади лавок торговцев, вела себя опрометчиво и грубо: смела называть вас лучшим другом и гордиться этим. А теперь я обнажила клинок и ранила вас. Разве можно такое простить? Искупить такое можно лишь заслуженной смертью. Примите ж ее, государь.
– Остановись, Сан! – топнув ногой, вскричал Вон. Кровь стекала по тыльной стороне его плотно сжатой ладони и капала на ковер на полу, но времени осматривать рану не было. – Убери клинок. Ослушаешься – я взаправду никогда тебя не прощу!
– Не прощайте. Я тоже никогда не прощу вас, ваше величество.
– Ты не можешь умереть. Угрожать вану! Совсем рассудок потеряла?
– Это не угроза. И я в здравом уме. Я умру. Все, кого я желаю увидеть, теперь в мире ином.
– Если умрешь, то больше никогда не увидишь Лина!
Сан рассмеялась.
– «Если умрешь»? Не вы ли сказали, что я до конца жизни не смогу его увидеть, ваше величество?
– Он жив, – заскрипел зубами он. – Он жив, весь изранен, но… я убедился в том, что он оказался в Мёнджу[8] и был продан в рабство. Хочешь доказательств? На, смотри!
Вон вытащил из рукава небольшое письмо и бросил его Сан. С недоверием оглядев сложенный лист, упавший на пол, и Вона, она, не отрывая клинка от своей шеи, сползла с постели и подобрала письмо. Оно было коротким, всего одно предложение: «Караван цветноглазого[9] торговца, который выкупил преступника, отбыл в Самарканд»[10]. Сан нахмурилась, словно с трудом понимала значение написанного, и Вон нетерпеливо крикнул:
– Нет нужды подробно писать, о каком преступнике идет речь! Если считаешь, что писать государю о продаже раба – обычное дело, можешь мне не верить. Но раба, которым интересуюсь, обычным человеком не назвать – определенно!
Он не лгал, Сан чувствовала. Ах, живой! Глаза застлала дымка. Ослабив хватку на клинке, она распрямила свернутое и измятое письмо, чтобы еще раз вглядеться в единственное предложение, которое и без того прочитала уже несколько раз. Взгляд Вона, наблюдавшего, как она раз за разом вчитывается в буквы, похолодел.
– Кто этот цветноглазый торговец? И Самарканд – где это?
– Я знаю не больше, чем написано в письме. А Самарканд – город в Чагатайском улусе[11], что в землях, где прежде был Кангюй[12]. Он стоит на границе с государством Хулагуидов[13], поэтому караван пройдет там и отправится в Исхафан[14], Тебриз[15] или Багдад[16], – оказавшись рядом с ней, сухо заговорил он. Сан не сводила глаз с письма, но, как только Вон приблизился и оказался на уровне ее глаз, тотчас перевела на него засиявший взгляд.
– Кто прислал тебе письмо? Где он?
– Думаешь, я так тебе и расскажу? – усмехнулся Вон. Схватив Сан за запястье, он вывернул его и отобрал клинок, а затем поднялся на ноги и отступил. Лишь когда она взглянула на него с нескрываемым удивлением, он наконец одарил ее привычной улыбкой. – Впредь ты не станешь грозить смертью – лучше меня это знаешь. Пока не встретишься с Лином, ни за что не умрешь. Хочешь увидеть его – отправляйся куда душе угодно. Езжай за ним до самого Самарканда! Но запомни, Сан! Тебе не вырваться у меня из рук. Если поймаю за попыткой побега, собственными руками убью. Тогда ты уж точно никогда не сможешь встретиться с Лином!
Сан поднялась и посмотрела ему в глаза. Ее засиявший было взгляд вновь потух. И даже руки больше не потрясывало от гнева. Вон изнемогал. В глубине души он надеялся, что она станет противиться что есть мочи, точно рысь, или станет метаться и кричать в гневе, но он не нашел у нее во взгляде ни ярости, ни гнева. Она смотрела на него потухшими – то ли от печали, то ли от сожаления – глазами, в которых сквозили обида и горечь. Вон уже видел этот опротивевший ему взгляд прежде. Так в их последнюю встречу на него смотрел Лин. Сглотнув густую слюну, он отвернулся от Сан.
– Я упразднил Чонбан[17]. И поручил отбор людей на должности Академии, теперь этим ведают ученые. Ты ведь уже предлагала им это? Впредь чаще давай мне советы по части дел государства.
Вон вышел и вновь затворил дверь. Сан молча стояла посреди комнаты, заваленной едой и осколками разбитой посуды. Письмо у нее в руке трепыхалось под порывами ветерка, попадавшими в комнату сквозь щель в двери. Бумага была потрепана – Вон много раз сворачивал и разворачивал это письмо.
– Как замечательно, что первая супруга его величества не смотрит на это сквозь пальцы, – расслабленно засмеялся Сон Ин, поглаживая и накручивая на палец тонкие прядки своей бороды. Этот смех отличался от его обыкновенного: в нем сквозило некоторое восхищение. Ван Чон, явно заметивший отличие, испытал гордость за свои успехи, однако тень, что лежала у него на лице, так и не исчезла. Тепло, будто в утешение, Сон Ин прошептал: – Госпожа тоже человек. И женщина. А ни одна женщина в мире не простила бы мужу столь долгого обмана – любая бы затаила обиду. Вы брат супруги его величества и,
