парня с шаурмой' или «мужика с беляшом», а вот черты лица уже нет. Правило выстраданное, проверенное ещё в прошлой жизни. Жевал медленно, не оглядываясь: обернуться — сделать подарок наблюдателю, настоящему ли, мерещащемуся, без разницы. Пошёл дальше, обогнул квартал по большому неровному овалу, пересёк Симеоновский, свернул в сторону Загородного, потом ещё раз свернул и ещё. За спиной вроде бы пусто. Вроде бы. «Вроде бы» — это такая штука, на которую ставить жизнь категорически не стоит, но иногда приходится.
Вернувшись домой, на Разъезжую, сел на табурет у окна, разложил булку наподоконнике, заврил чаю иначал раскладывать в головечто и как.
Два кристалла. Амулет. Наблюдатель. Дворник — бывший унтер. Собака вдовы. Содержанка этажом ниже, которая возвращается когда попало.
Он доел булку, свернул газету, отложил крошки в сторонку — завтра у голубей во дворе будет праздник. В прошлой жизни он голубей не кормил никогда, считал их крысами на крыльях, а тут вот — как будто кто подменил. Может, в глубине души закралось подозрение, что если есть Система и магия, то почему бы не быть и каме? Может, просто от скуки и одиночества. Если ты один в чужом мире, то голуби, знаете ли, тоже сойдут за приятелей.
На следующее утро мальчишка-посыльный, рыжий, веснушчатый, всё с тем же дерзким и одновременно заспанным выражением лица, сунул ему в руку свёрток и буркнул «от дяди» — так у них было оговорено. В свёртке — плотная коробочка из-под чая, в коробочке — амулет на тонкой бронзовой цепочке и набор отмычек в замшевом рулончике. Амулет оказался заметно тяжелее, чем на вид, — с такой вот нехорошей, неуютной тяжестью, которую Семён уже научился опознавать пальцами: магия. Не было в списке его талантов, и родных и системных, никакого «чутья на магию», но чуял же… На ощупь — холодное, с шероховатым кольцом и глухой серединкой, в которой что-то еле слышно гудело, если поднести к уху. Не гудело даже, не издавало оно никаких звуков а будто дышало. Хотя дышать, положим, у железки не должно быть привычки, но эта — дышала…тоже не то, но по другому и не сказать.
Семён повертел амулет в пальцах, не активируя,но пытаясь понять, разглядеть глубже, чем видит— и в голове сразу сложилась картинка: тонкая свинцовая пластина внутри, на ней пять насечек, поглотитель-фиксатор, и один из пяти рабочих слоёв уже как будто подсажен. Не сломан, нет, но — подсел. Раньше амулет был на два прохода. Кто-то уже пользовался, а потом его «восстановили» на глаз, как смогли. Смогли плохо. Долгих, конечно, может об этом и не знать. А может и знать, тут не угадаешь, в мозги жандармские не влезешь…интересно, кстати, как у местных магов обстоят дела со всякой менталистикой, телепатией и прочим чтением мыслей? Не то, что бы актуальный вопрос, но и явно не бесполезный, стоит разузнать. В любом случае, сейчас не до этого, нужно составлять план. План был составлен простой, примитивный даже: на проход тратим один слой, остальное держим в запасе на случай, если что-то пойдет не так, когда других вариантов не останется. Почему-то сомнений в том, что что-то может пойти не так не было.
Отмычки, напротив, радовали душу, были настоящими красавицами. Четвёртый профиль, как просил. Лопатка — тоньше, чем у его старых, обратный крюк — с аккуратной проточкой под кончик пальца, чтобы не соскальзывал. Сталь прочная, упругая — но лёгкая, почти невесомая. Он к ней прислушался — и услышал свой выбор инструмента на годы вперёд, если повезёт.Ну а на случай, если не повезет, нужно поинтересоваться у работодателя, где такую прелесть достал и есть ли там еще.
Второй поход на Моховую Семён устроил ближе к вечеру. На этот раз создал иной образ — чиновник в потёртом пальто с не по размеру длинными рукавами, в перекошенных проволочных очках с простыми стёклами. Под рукой зажата папка с болтающимися завязками. В папке — чистые листы и даже один какой-то гербовый бланк, который он как-то раз подобрал на лестнице и с тех пор бережно хранил на особый случай. Постучался к дворнику, представился — Гаврилов, Николай Иванович, из контрольной части. Дворник встретил государева человека без особой радости, но и без неприязни, только спросил бумагу — Семён сунул деду в руки свой гербовый бланк. Там и печать была, и подпись, правда, не совсем по делу, но дворник ее особо не рассматривал, да и не факт, что толком читать умел.Между делом Семён быстро прикинул: шесть парадных, да, угу, двор-колодец с воротами на Соляной, вот ход на чёрную лестницу, вот окно дворницкой… за окном — клетка с собакой. Серая мохнатая помесь, башка крупная, но морда добрая.
— А собачка как, — спросил "чиновник' лениво, пряча бланк обратно. — Строгая?
— Баська? — дворник даже усмехнулся. — Ленивая сучка, я её уж тридцать раз продать собирался, да рука не поднимается.
— Ну не продавайте, она ж красавица, — Семён улыбнулся, дворник растаял.
Поднялся на четвёртый этаж — не до тридцать девятой, а до сорок третьей,квартиры вдовы. Собака изнутри пролаяла раз, другой, третий — и замолчала, будто сама удивилась, с чего это она. Никто не появился, Сема и не настаивал. Лестница от её двери до двери Штейнберга — семь ступеней, из них четвёртая и шестая скрипят, причём шестая особенно нехорошо, с эдаким дробным, пробирающим поскрипом.
Спустился обратно вниз, ещё раз поулыбался дворнику, на обратном пути заглянул в подворотню со стороны Соляной — мимоходом, не останавливаясь, просто глянул. Человек в сером пальто стоял там же. Не тот, другой, значит, смена прошла, значит, их точно несколько, и Долгих не соврал.
Остаток времени ушёл на последние мелочи. Воск, часовое масло, пузырёк с чем-то, что продавалось у аптекаря как мятное масло — а на деле было как бы не нашатырём, разбавленным сверх всякой нормы; Семён собирался натереться перед выходом, чтобы перебить собственный запах. Ещё он купил в лавке «Товарищества Жукова и сыновей» кусок самого дешёвого хозяйственного мыла — серого, резкого, «на прачечные нужды». Потом достал из шкафа заранее прокопченный у костра кусок ткани и завернул в него свой основной костюм. Это был старый трюк, вычитанный ещё в прошлой жизни в одной дурацкой книжке про советских разведчиков, внезапно вытащенный апнутым навыком из глубин памяти и признанный очень даже дельным.
Образ собирал долго, чо-то подсказывало подойти сегодня к этому вопросу тщательнее. Бороды сегодня не будет, — без
