виду?
– Я имею в виду, что проект А–257 закрывается и заключительный отчет должен быть представлен немедленно. Машины следует демонтировать, а группу перевести на другой проект.
– Что?! – закричал я. – Но вы не можете остановить нас как раз в тот момент, когда мы на пороге…
– Извини, Шерман, но я могу. Это решил AEC на вчерашнем заседании. Это не было объявлено официально, но они дали мне ясные указания прихлопнуть проект, как только я сюда вернусь.
– Все эти паршивые, невежественные самодуры…
– Я понимаю, что ты чувствуешь, но у меня нет выбора.
Я не сдержался и начал возражать ему, угрожая продолжить проект в любом случае. Это было нелепо, потому что он мог легко сместить меня за неподчинение. Но я знал, что он ценил мои способности, и рассчитывал на его желание меня удержать. Однако он был достаточно умен и мог съесть свой пирог два раза.
– Если ты так к этому относишься, – сказал он, – подразделение ликвидируется здесь и сейчас. Твоя группа будет поделена между другими проектами. Тебя сохранят с твоим нынешним рейтингом и должностью консультанта. Когда ты одумаешься, возможно, мы подыщем тебе подходящую работу.
Я вылетел из его офиса и отправился домой, чтобы лелеять свою обиду. Тут я должен рассказать вам кое-что о себе. Я достаточно стар и, надеюсь, могу быть объективным. Поскольку лет мне осталось немного, нет смысла притворяться.
Я всегда был одиноким мизантропом. Меня очень мало интересовали и еще меньше нравились мои ближние, которые, естественно, платили мне тем же. Я был неловок и чувствовал себя чужим в любой компании. То и дело говорил что-то не вовремя и выставлял себя дураком.
Я никогда не понимал людей. Даже тщательно контролируя и планируя свои поступки, я никогда не мог угадать, как другие на них отреагируют. Для меня люди были и остаются непредсказуемыми, иррациональными и опасными безволосыми обезьянами. Хотя мне удавалось избежать худших промахов, скрывая свое мнение и следя за каждым сказанным словом, это им тоже не нравилось. Они считали меня холодным, чопорным, недружелюбным типом, в то время как я просто пытался быть вежливым и старался не оскорблять их.
Я никогда не был женат. Во времена, о которых идет речь, я почти достиг среднего возраста без единого близкого друга и с минимальным количеством знакомых, которого требовала моя работа.
За пределами работы меня интересовало только мое хобби – история науки. В отличие от большинства моих коллег-философов, я обладал историческим складом ума, с неплохими зачатками классического образования. Я входил в Общество истории науки и писал статьи для их периодического издания «Исида».
Я вернулся в мой арендованный домик, чувствуя себя Галилеем. В моем мире он был ученым, которого религиозные власти преследовали за его астрономические теории за несколько столетий до моего времени, так же как Джорджа Швартцхорна несколько лет назад в Европе этого мира.
Мне казалось, что я родился слишком рано. В мире, где наука продвинулась дальше, мой талант оценили бы, и решились бы мои личные проблемы.
Отчего же, думал я, наука так не развита? Я представил себе исторический период ее возникновения. Почему мои соотечественники, вступив в научную эру две – две с половиной тысячи лет назад, оставались на том же уровне, пока наконец наука не стала саморазвивающейся и самообеспечивающей себя областью? Я имею в виду – в моем мире.
Я знал ответы, к которым пришли историки науки. Один из них ссылался на влияние рабства, которое сделало труд бесчестьем для свободного человека; эксперименты и открытия никого не привлекали, поскольку выглядели как работа. Другой ответ указывал на примитивное состояние механических ремесел, таких как изготовление прозрачного стекла и точных измерительных приборов. Кроме того, эллины обожали наворачивать космические теории без достаточного количества фактов, в результате чего большинство этих теорий были безумно неверными.
Так что, думал я, может ли человек отправиться в этот период и, создав стимул в правильное время и в правильном месте, дать необходимый толчок всему развитию в правильном направлении?
Люди сочиняли фантастические истории о человеке, который отправился в прошлое и поразил аборигенов демонстрацией открытий будущего. Такой путешествующий во времени герой обычно плохо заканчивал. Люди древних времен убивали его как колдуна, или с ним происходил несчастный случай, или что-то еще не давало ему изменить историю. Но ведь, зная об этих опасностях, я мог бы избежать их, тщательно все спланировав.
Вряд ли было бы полезно взять в прошлое какие-то главные изобретения вроде печатного пресса или автомобиля и передать их предкам в надежде внедрить эти вещи в тогдашнюю культуру. Я не смог бы за разумное время научить предков обращаться с ними; или, если бы эти машины сломались или закончились расходные материалы, не было бы ни единого способа заставить их работать снова.
Что я должен сделать – так это найти ведущий разум эпохи и посеять в нем уважение к надежным научным методам. Это должен быть кто-то, и так уже известный в то время, иначе нельзя рассчитывать на его далеко и широко идущее влияние.
После изучения работ Мэй Сартон и других историков науки я выбрал Аристотеля. Вы слышали о нем, не правда ли? Он существовал в вашем мире, как и в моем. На самом деле вплоть до времен Аристотеля наши миры – это один и тот же мир.
Аристотель был одним из величайших умов человечества. В моем мире он был первым энциклопедистом; первый человек, кто пытался познать все, все записать и все объяснить. Еще он выполнил много хороших оригинальных научных работ, по большей части в области биологии.
Однако Аристотель пытался охватить такой объем и принял столько басен за факты, что принес науке не меньше вреда, чем пользы. Потому что, когда человек такого колоссального интеллекта ошибается, он увлекает за собой целые поколения умов послабее, которые цитируют его как безупречный авторитет. Подобно своим коллегам, Аристотель никогда не признавал необходимость обязательной проверки фактов. Так, хотя он и был два раза женат, он утверждал, что у мужчин больше зубов, чем у женщин. Ему и в голову не приходило попросить одну из своих жен открыть рот и посчитать у нее зубы. Он так и не понял, в чем необходимость изобретения и эксперимента.
Так вот, если бы я мог поймать Аристотеля в правильный период его карьеры, возможно, я бы смог дать ему толчок в правильном направлении.
Какой период подойдет? Обычно считается, что надо застать человека молодым. Но Аристотель всю свою молодость – с семнадцати до тридцати семи лет – провел
