Читаем без скачивания Оттепель - Роман Смирнов

— Пётр Андреевич. Я передам материал в прокуратуру. Когда она начнёт работать. До этого вы остаётесь дома. Из города не выезжайте. Если вас вызовут, являйтесь. Это всё.

Кравцов кивнул. Не поблагодарил, не заплакал, не стал оправдываться дальше. Просто кивнул, и руки перестали трястись, и это было единственным признаком того, что он понял: сегодня его не арестуют.

Демьянов вышел из дома, спустился по лестнице, в которой не хватало трёх ступенек, вышел на Октябрьскую. Было холодно, и дыхание шло паром, и на перекрёстке двое его бойцов разгребали кирпич, расчищая проезд для подвод с продовольствием, и один из них, Ефремов, рядовой, сорока одного года, бывший шофёр из Воронежа, помахал ему лопатой и крикнул:

— Товарищ майор! Хлорку привезли!

Демьянов кивнул. Хлорка. Колодцы. Третий рапорт сработал. Война с бумагами иногда приносит результат.

Он вернулся в комендатуру, сел за стол, достал из ящика рапорт о Кравцове, который написал по памяти, пока шёл от дома номер семь, и перечитал. Рапорт был на полторы страницы, изложение показаний Щукиной и показаний Кравцова, без выводов, потому что выводы должен был делать не он. На последней строчке он написал: «Прошу провести расследование силами прокуратуры. Комендант северного сектора г. Смоленск, майор Демьянов С. А.» Подписал. Положил в папку.

Потом достал из нагрудного кармана письмо от Маши. Конверт треугольный, штемпель «Проверено военной цензурой», помятый, шёл три недели, пахнет бумагой и чуть-чуть, едва уловимо, машинным маслом, потому что Маша работала на станке и масло въедалось в пальцы и оставалось на всём, к чему она прикасалась.

«Серёженька. Я жива, здорова, работаю. На заводе хорошо, кормят, общежитие тёплое. Получила твоё письмо, что Смоленск наш, и плакала, хотя нечего плакать, всё хорошо, просто плакала и всё. У нас в цехе новая бригадирша, Маруся, двадцать два года, ругается как сапожник, но станок знает. Я точу снаряды. 340 в смену. Иногда думаю, что мой снаряд приедет к тебе и ты его даже не узнаешь. Жди. Скоро увидимся. Скоро. Твоя Маша.»

Демьянов прочитал письмо два раза. Сложил, убрал в нагрудный карман. Посидел минуту, глядя в окно, за которым был Смоленск, разрушенный, заминированный, серый, с дымом из труб уцелевших домов и с кучами кирпича на перекрёстках, и со звуком лопат, которыми Ефремов и его напарник разгребали проезд.

Скоро. Маша писала «скоро». Но скоро в феврале сорок второго года, в Смоленске, где мосты взорваны и колодцы отравлены и мины лежат под каждым третьим порогом, означало не то, что означает это слово в мирное время. Скоро означало: когда кончится война. А когда кончится война, не знал никто, и Демьянов не знал, и Маша не знала, и человек в Кремле, который знал из учебника, когда кончилась та война, не знал, когда кончится эта, потому что эта была другая, и учебника для неё не существовало.

Демьянов закрыл папку с рапортом. Встал. Надел шинель, свою, не немецкую, выцветшую, с двумя заплатами на левом рукаве и с дыркой от осколка на спине, которую он залатал сам, суровой ниткой, криво, но крепко. Вышел из комендатуры. Пошёл проверять колодцы. Хлорка приехала, и колодцы нужно было обработать до вечера, потому что вечером люди пойдут за водой, и вода должна быть чистой, потому что тиф в Смоленске уже был, в ноябре, при немцах, и умерло сорок человек, и Демьянов не собирался допустить, чтобы умерло ещё.

Он шёл по Октябрьской, мимо разрушенных домов, мимо сугробов, в которых торчали обломки мебели и куски кровельного железа, и думал о Кравцове, и о Зотовых, и о младшем, которому было четыре года, и о том, что правда об этом деле, может быть, никогда не будет установлена, потому что свидетели мертвы, и доказательства сгорели, и единственное, что осталось, это слова, одних против других, и в этих словах столько же правды, сколько грязи в смоленских сугробах, и отделить одно от другого можно только временем и терпением, которых у войны нет.

Но он передал рапорт. Не арестовал. Не расстрелял. Не решил за других. Передал. И это, в феврале сорок второго, в городе, где закон ещё не работал, а власть коменданта была единственной властью, было, может быть, не самым героическим поступком на этой войне, но было, может быть, самым правильным.

Колодец номер три на углу Ленина и Глинки был открыт, и возле него стояла женщина с вёдрами, и Демьянов сказал ей: «Мамаша, подождите час, хлорку засыпем, потом берите.» Женщина кивнула и пошла к другому колодцу, и Демьянов присел на корточки у сруба, заглянул внутрь, в тёмную воду, в которой отражалось серое февральское небо, и подумал, что вода похожа на правду: тёмная, холодная, и на дне, может быть, что-то есть, но разглядеть нельзя.

Глава 5

Фильтрация

Комиссия заседала в комнате на первом этаже, бывшем классе тактической подготовки, и Сёмин, ожидая своей очереди в коридоре, видел через приоткрытую дверь краешек стола, покрытого зелёным сукном, и руку, лежавшую на папке, и руку эту он разглядывал долго, потому что больше разглядывать было нечего, а сидеть молча и не смотреть никуда он не мог, потому что тишина и ожидание вместе делали с ним то, чего не делали ни лагерь, ни колонна, ни вагон: они заставляли его думать о том, что будет через час, и мысли эти были хуже любого холода.

Перед ним прошли четверо. Первый, пожилой, лет пятидесяти, ефрейтор, пробыл за дверью двадцать пять минут и вышел, и лицо у него было спокойное, и он прошёл мимо Сёмина, не глядя, и Сёмин подумал, что спокойное лицо означает хороший результат, потому что плохой результат выглядит иначе. Второй, молодой, лет двадцати, совсем мальчик, пробыл тридцать минут и вышел с красными глазами, и тоже прошёл, и Сёмин подумал, что красные глаза не обязательно означают плохое, потому что человек мог плакать от того, что поверили, а не от того, что не поверили. Третий пробыл сорок минут. Четвёртый, крупный, с перебитым носом, бывший боксёр или просто человек, которому в жизни досталось по лицу больше, чем другим, пробыл пятьдесят пять минут, и когда вышел, лицо у него было не спокойное и не заплаканное, а пустое, и он сел на скамейку в коридоре и сидел, глядя в стену, и не уходил, и через десять минут из двери вышел боец, не конвойный, а просто боец, молодой, и тронул его за плечо, и