Читаем без скачивания Оттепель - Роман Смирнов

сказал: «Пойдёмте, я провожу», и они ушли вместе, и Сёмин не знал, куда, и не спрашивал.

Потом вызвали его.

— Сёмин Алексей Николаевич?

— Так точно.

— Входите.

Комната была небольшая, метров двадцать, с двумя окнами, через которые входил серый февральский свет, и свет этот падал на стол, за которым сидели три человека, и Сёмин увидел их всех разом, одним взглядом, потому что привычка оценивать обстановку за секунду, которую он приобрёл на фронте и не потерял в лагере, включилась сама, без усилия.

Первый, в центре, был капитан НКВД, и Сёмин определил это по петлицам и по форме, которая отличалась от армейской покроем и тканью, и капитану было лет сорок, и лицо у него было усталое, и глаза невыспавшиеся, и он смотрел на Сёмина не с подозрением и не с жалостью, а с тем ровным профессиональным вниманием, с каким смотрит врач на очередного пациента, зная, что пациентов много, и каждый требует времени, и времени на каждого мало. Фамилия его была Сотников, и Сёмин узнал это потому, что на столе перед ним лежала табличка с фамилией, и табличка эта, картонная, написанная от руки чёрными чернилами, была аккуратно установлена на подставке из согнутой скрепки, и в этой самодельной подставке было что-то, что Сёмину понравилось, хотя он не мог бы объяснить, что именно, может быть, то, что человек, который ставит на стол табличку с именем, хочет, чтобы его знали, а человек, который хочет, чтобы его знали, обычно не прячется за безымянностью, и это, может быть, хороший знак.

Второй сидел слева и был политрук, лет тридцати пяти, с круглым формальным лицом, в очках, и перед ним лежал блокнот, в котором он делал пометки карандашом, и карандаш был остро заточен, и в этой заточке была та же аккуратность, что и в табличке Сотникова, и Сёмин подумал, что люди, которые точат карандаши остро, обычно относятся к своей работе серьёзно, а люди, которые относятся к работе серьёзно, обычно не торопятся с выводами. Фамилия его была Земцов.

Третья сидела справа и была единственной женщиной, и Сёмин увидел её последней, потому что она сидела чуть в стороне, у окна, и свет падал ей на плечо, и лицо её было в тени. Ей было лет двадцать восемь, она была в гимнастёрке без петлиц, в юбке, и перед ней лежала папка с бумагами и ручка, и она записывала, и Сёмин понял, что она не допрашивает, а фиксирует, и это означало, что она юрист или делопроизводитель, и в обоих случаях её задача состояла в том, чтобы каждое слово, сказанное в этой комнате, было записано и сохранено. Фамилия её была Карпова, Лидия Сергеевна, и Сёмин прочитал её на обложке папки, которую она раскрыла.

— Садитесь, — сказал Сотников.

Сёмин сел на стул перед столом. Стул был деревянный, жёсткий, но не табурет и не скамейка, а именно стул, со спинкой, и это тоже было мелочью, которая что-то означала, потому что в лагере стульев не было, и в допросных комнатах Хаммельбурга, куда Сёмина вызывали дважды, один раз по поводу регистрации и один раз по поводу перевода в другой барак, стояла табуретка, привинченная к полу, и на ней нужно было сидеть прямо, не прислоняясь, и если прислонялся, конвойный стучал прикладом по спинке. Здесь спинка была, и к ней можно было прислониться, и никто не стучал.

— Сёмин Алексей Николаевич, одна тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, уроженец города Тамбова, рядовой, четвёртая стрелковая рота, сто семнадцатый стрелковый полк, тридцать вторая стрелковая дивизия. Верно?

— Верно.

— Расскажите, как и при каких обстоятельствах вы попали в плен.

Сёмин рассказал. Девятое июля, отход от Минска, колонна на марше, налёт авиации, взрыв в двадцати метрах, контузия, потерял сознание, очнулся в колонне военнопленных, руки связаны проволокой, рядом незнакомые, из другой части. Идти мог, видел плохо, правое ухо не слышало три дня. Шли двое суток пешком до пересыльного лагеря. Оттуда эшелоном в Хаммельбург.

— Кто находился рядом в момент пленения?

— Не знаю. Когда очнулся, рядом были люди из других частей. Из моей роты никого не видел.

— Вы были ранены?

— Контузия. Осколочных ранений не было.

— Оружие при вас было?

— Нет. Когда очнулся, оружия не было. Видимо, забрали, когда я был без сознания.

— Пытались ли вы бежать из плена?

Сёмин сглотнул. Этот вопрос он ждал с Батуми, и ответ на него был единственным ответом, который он заготовил заранее, и заготовленность этого ответа делала его хуже, потому что заготовленный ответ всегда звучит как ложь, даже если это правда.

— Нет. Не пытался. Лагерь был обнесён двойным забором с проволокой и вышками. Расстояние между вышками пятьдесят метров. Прожекторы ночью. Собаки. Двое из нашего барака пытались в сентябре, через подкоп. Их поймали на второй день. Расстреляли перед бараками. Мы стояли и смотрели. После этого никто не пытался.

Сотников кивнул. Земцов записал. Карпова писала не поднимая головы.

— Какие сведения о Красной армии вы сообщали противнику?

— Никаких. Меня допрашивали дважды. Первый раз при регистрации в лагере, спрашивали имя, звание, часть. Я назвал имя и звание. Часть назвал, потому что она была на документах, которые у меня забрали. Второй раз вызывали по поводу перевода в другой барак, спрашивали, умею ли работать на кухне. Я сказал, что умею чистить картошку. Больше меня не допрашивали. Я рядовой. Я ничего не знал, что можно было бы сообщить.

— Работали ли вы на немцев в лагере?

— На кухне. Чистил картошку. За это давали лишнюю пайку супа.

— Имели ли контакт с формированиями, сотрудничавшими с противником?

— Нет. В нашем лагере таких формирований не было. По крайней мере, я о них не знал.

— Предлагали ли вам вступить в какие-либо формирования?

— Нет.

Сотников помолчал. Посмотрел в папку, которая лежала перед ним, и Сёмин увидел, что в папке есть какие-то бумаги, и бумаги эти были, по всей видимости, теми документами, которые Красный Крест передавал вместе с каждым эшелоном, и в них содержались списки, номера, даты, и Сотников сверял то, что говорил Сёмин, с тем, что было в папке, и сверка эта была частью процедуры, и процедура была необходима, потому что среди полутысячи человек в каждом эшелоне были и Сёмины, которые чистили картошку, и Лисицыны, которые делали другое, и отличить одних от других можно было только вопросами, и только терпением, и только временем, которого было тридцать суток по директиве 0047.

— Хорошо, Сёмин. Последний вопрос. Есть ли что-то, что вы хотите добавить к своим