меня ноги, доказывая своё преимущество.
— Ты сильная и злая, но я в порошок сотру твою независимость. Прогну под себя так, как ты никогда не прогибалась. Есть возражения? — давит на скулы, сверкая истинным безумством и одержимостью цели, меня переломать по суставам. Выдавить из-под тонкой оболочки мой характер и растоптать. Вот что его задевает и не даёт покоя. Хочет вытянуть из меня агрессию и наказать за неё.
— Возражения и благодарность я оставлю при себе, — кривлю уголок губы не нарочно. Лицевые мускулы ведёт спазмом от усилий, сохранять на лице маску.
Я обязательно выскажу, что меня не устраивает, плюнув тебе в оскотинившуюся физиономию. Дикие звери поступают гуманней, вскрывая глотку и не мучая свою добычу часами.
— Сука! Я бы тебя порвал прямо сейчас, но в таком случае ты быстро придёшь в негодность. Мало в этом удовольствия. Слишком мало, — гримасничает, катая язык под щекой, — Дава, сними-ка мне кошку девятихвостку, — поддевая охранника просьбой, указывает в две плети на стене.
Чёрная кожа с размноженными хвостами и железной рукоятью. Другая в красно — золотом плетении. Обе нагоняют своим видом жути.
Быть избитой кнутами прямо здесь — пугает и обескураживает. Я полагала потянуть время, но внутренне чутьё шепчет: Проскурин пока что разогревается и не дошёл до кондиции — вырывать куски моей плоти металлическими крючками на концах изуверского приспособления.
Он укладывает ободок мне на голову, тщательно подбирая разбросанные по плечам волосы. Умелыми и уверенными движениями заплетает в косу, вправляя белые ленты между прядями. У Мирона две дочери десяти и тринадцати лет. Отвратно думать, что эти руки касались детских головок после того, как…
Мрак ведь.
Вести себя так. Творить такое, потом приходить в дом к своим детям как ни в чём не бывало. Оставить за порогом чёрную часть души, чтобы потом снова её натянуть и окунуться в безобразную личину ночи.
— Какую из них подать? Мягкую кожу или перейдёте сразу… — спрашивает Давлат. Проскурин его перебивает.
— Каро у нас девочка опытная. Снимай чёрную, Дава, — затягивает на косе узел и перебрасывает слева, одновременно расстёгивая на мне платье и обнажая верх.
Пробую выстоять на ошмётках рационализма. Мозг уже перестаёт воспринимать действительность, как действительность, подталкивая к тому, что вижу дурной сон. Сто́ит поднять тяжёлые веки и всё это исчезнет.
Я не связана по рукам и ногам, но выхода нет. Пока их двое, а я одна. Охранник вооружён и подкован в стрельбе. Я замечаю на предплечье татуировку. Очень похожую на те, которыми украшают себя бывшие военные из весьма серьёзных подразделений. Знак определённого мастерства и качества, но носитель продал и себя, и честь, подавшись в подручные ужасному чудовищу.
Легче было воображать, что бутафория на стене не причинит вреда. Её используют для запугивания, но не для кромсания тел в кровавую массу.
Выдыхаю постепенно, придерживая платье на груди, как защиту от паучьего взгляда Проскурина, но он увлечён, рассматривая мою уязвимую спину. Лопатки обдаёт морозным холодом.
Пальцы его сухие и шершавые очерчивают позвоночник. Напряжение трещит, как будто между костей втыкают острые спицы. При этом, я умудряюсь, сохранять нейтралитет.
— Поднимись, — командует, но не дожидаясь действий, дёргает под локоть, поднимая меня на ноги, — И прекрати строить из себя обиженную фиалку. Тебе не впервой предлагать себя. Показывай сиськи, шлюшка. Мы ведь для этого собрались. Оценить твои прелести, — наращивает громкость, после расходится лающим смехом.
Чего он от меня ожидает? Что стану дефилировать топлес перед ним и угрюмым громилой.
Фантастическая мразь.
Стерпев и этот выпад, стискиваю ткань на груди. Комкаю её как оберег и не желаю расставаться. Просто решаю для себя. Раз уж мне уготована смерть, то пусть с достоинством.
Попробует раздеть — вцеплюсь ему зубами в глотку. Определённый риск, но без него мне уже ничего не светит. Меня НЕ ВЫПУСТЯТ на свободу. Это предрешено заранее больными мозгами ублюдка.
Кому придёт конец — это мы ещё посмотрим. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.
Сердце испуганно трепещет, теряя все ориентиры стабильности. Пульс косит на убыль. Дрожу совсем не от холода. Меня подколачивает мыслями, что игра ва-банк окажется фатальным выбросом смелости.
Пуля летит малое количество секунд. У меня есть миг, но не воспользоваться им было бы глупо.
— Некоторые мужчины прикрывают насилием собственную несостоятельность, — ни грамма ехидства не вкладываю, высказываясь с удручающим сочувствием к вероятному половому бессилию
