Проскурина. Читая между строк его угрозы, он мог трахнуть меня, но устраивает тщеславные никчёмные ритуалы, это должно о чём-то говорить. Возможно, я ошибаюсь.
— Заткнись! — рявкает Мирон, ломая голос на высокой ноте, — Ты пока дышишь, потому что я позволяю!
Устрашающие ожидания сгинули, пришло нездоровое смирение перед неизбежностью.
Подхожу к, застывшему каменным столбом, охраннику. Его предупреждение не помогло, потому что было пустышкой и заставило бродить среди призрачных надежд.
Я научена опытом с Германом. Научена тому, что держать когти наготове никогда не помешает.
— Твой цепной пёс с пистолетом меня пугает намного больше. Его я боюсь, а тебя нет, — дико боязно, что устроенный мной фарс рассыпется, не возымев эффекта.
Мне нужно устранить, хотя бы одного. Мирона не обманешь, но попытаться можно. Собственно, ничего иного мне не остаётся. Плеть оставляет мне мало шансов. Нужно избирательно подходить и вымерять каждую букву.
— Выйди, Дава! — кому как, но мне слышится лязг. Словно незримые наручники падают с моих запястий. Крохотный шажок сделан.
— Мирон Алексеевич, я бы не…
— Выйди! Выйди! Вон пошёл! — ревёт Проскурин, брызгая бешеной слюной.
Сумбурно пропускаю дыхание внутрь. Как через пористую плёнку и взахлёб. Пальцы рук до ломоты сводит тягучими минутами, пока за Давлатом закрывается дверь. Заметавшись, не успеваю ничего взять и обороняться.
Мирон слишком быстро возникает в пределах досягаемости. Почти молниеносно хлещет наотмашь по лицу, разбивая мне губы в кровь. Кислый металлический привкус попадает на рецепторы, явно доказывая, что мой инстинкт самосохранения отключился.
Следующим актом идёт принижение. Намотав косу на кулак, ублюдок валит меня на четвереньки, едва не снимая скальп, тащит к напольному зеркалу.
Прикрываюсь, режа осколками кисти и руки до локтя, но хотя бы лицо остаётся целым. Уже после осознаю, что зеркало было разбито моей головой.
Падаю на пол, накалывая беззащитное тело на куски зеркала. Они под кожу лезут. Везде кровь. Перед глазами. В глазах. На лакированной обуви Проскурина остаются алые разводы, когда мыски его ботинок врезаются мне в живот. Физической боли немерено. Я невольно скулю, как повреждённое агонией животное.
— Сука, блядь, ехидная. Ты этого хотела, — выкрикивает, нанося беспощадные удары.
Порывается расцепить мои пальцы, намертво прижатые к вискам. Локтями защищаю грудную клетку от переломов. Полубезумная муть, как анестетик внутривенно.
Потерявшись в болевых приливах, перестаю что-то чувствовать, а вскоре и прекращаю шевелиться. Как будто в коконе, после посыпавшегося града ушибов.
Нервные окончания не реагируют. Их даже не жжёт.
Просто ничего. Одеревенение. Оцепенение. Нестерпимая сухость во рту. Язык липнет к небу. Сердце, закатившись в пульсирующую пустоту, вообще, не подает признаков своего существования.
Вопли Проскурина и мат, доносится отдалённо. Я не разбираю грязь, которая из него льется.
Лежу и не встряхиваюсь, получая хлопки по лицу.
— Вставай, дрянь. Поднимайся и иди в ванну, так легко ты не отделаешься. Ты думаешь, уже видела ад. Ад я тебе устрою совсем скоро, — с тяжёлой отдышкой, едва ли не истерично, надеется до меня достучаться и запугать ещё больше.
Он очень сильно ошибается. В аду я чувствую себя как дома.
= 8 =
Минуты ожидания каторги становятся как те, которые находятся на часах в механизме на поясах смертников, напичканных взрывчаткой. Я всю себя ощущаю, будто набитой по самое горло тротилом и выжидаю в мучениях, когда же он рванёт.
Сапёр из меня не ахти какой. Я вроде тех дальтоников не различаю красный и зелёный цвета, а потому перерезать нужный провод и обезвредить обстановку видится чем-то несбыточным и фантазийным.
Я ошибусь. Уже ошиблась и совершила глупость, ступив не на ту тропу. Мотнуло на вираже и вынесло в глубокую колею. В ней топь и грязи по колено. Засасывает, как в болото.
Я не понимаю, что мне дальше делать.
Куда бежать?
Как выкарабкиваться, когда всё тело пропускает струи нефильтрованной болезненной ломки. Я избита так, что на мне места живого нет.
Кости вроде не сломаны. Шевелюсь со скрипом. Дышу словно под стеклом, и кислород стремительно заканчивается. Реже стараюсь вдыхать, не напрягая мышцы пресса.
Проскурин закинул меня в просторную ванну. Молча, с пренебрежением, наградив парой реплик, но нет в них разрушительного свойства.
Сокрушающий эффект несут мои же мысли. Мне не дано покинуть ловушку. Я не увижу свою доченьку. Не найду Ваньку.
Они потеряны для меня, но страшит не это. Страшит другое: кроме меня нет никого, кто бы о них позаботился. Разит критическим припадком ужаса.
Стены в комнате обложены чёрным мрамором с серыми прожилками.
Усугубляют впечатление, что нахожусь в крематории, полыхаю в огне до тех пор, пока не превращаюсь в пепел.
Но мне нельзя сдаваться. Нельзя раскисать и проявлять слабость.
За дверью
