ложки стучали, запихивали за щёки, поглядывали — не отнимут ли.
Мужики смотрели на это кто как.
— Кормчий, ты часом не приют тут открыл? — Лыко облокотился на верею и ухмыльнулся по-доброму. — Гляди, скоро весь городской детинец к нам набежит. Кашей не напасёшься.
— Не напасёмся — ещё сварим, — отрезал я.
— Дело хозяйское. — Лыко пожал плечами, но от тына не ушёл. Стоял, глядел на пацанов, улыбался, да только в глазах грусть стояла. — Тощие, заразы. Кости да кожа.
Здоровенный, угрюмый Бугай нарезал хлеба, лука на стол положил, взвару всем разлил, мясо разложил.
Я приметил это и внутренне усмехнулся.
Когда они наелись и осоловели, я подозвал Беса с Рыжим.
— Гляньте на них. — Я кивнул на пацанов. — Босые по холоду, в рванье. Смотреть тошно. — Я отсыпал из своей доли горсть серебра, протянул Бесу. — Сходите на торг. Купите им чего на ноги — поршни там, лапти. Обмотки не забудьте. И рубах, портов, да покрепче. Чтоб не светили голым пузом.
Бес взял серебро, хмыкнул.
— Папкой заделался, Кормчий?
— Заделался, — не стал спорить я. — А ты — нянькой. Бери Рыжего да ступай. И вот ещё: баню сейчас истопите. Отмыть их всех, дочиста, со мылом, а то вшей да коросты на них — на пол-Устья хватит.
Ворон удивленно присвистнул.
— Кормчий, может, их ещё и спать в избу положим, на перины?
— Понадобится — положим. — Я глянул на него и ухмыльнулся. — Тебе что, тесно? Места жалко?
— Да мне-то что. — Ворон поднял руки и стушевался. — Мыть так мыть. Я ж для порядку спросил.
Для порядку. Все они для порядку ворчали, а сами уже — гляди — обихаживали кто как умел. Рыжий пошёл за вёдрами, Брага кинул в котёл ещё крупы, Бугай нарубил дров на баню, не дожидаясь, чтоб велели. Холостые мужики, душегубы лесные, у которых ни жены, ни детей, ни дома путём не было, — и вот они, бурча, возились с чужими голодными пацанами и сами тому радовались, только признаться в том стеснялись. Не по чину суровым людям над сиротами таять.
Я не торопил их с этой мягкостью. Пусть. Хорошему командиру нужен злой экипаж в бою да добрый в тылу. А эти умели и то, и другое — просто второе в себе прятали.
Когда суета улеглась, я отвёл белобрысого с чёрноволосым в сторонку.
— Теперь слушайте про дело. Помните, я говорил — глаза мне ваши нужны?
Пацаны закивали.
— Вот вам первое задание. — Я понизил голос, хоть рядом были только свои. — Я вам говорил слухи собирать, но теперь работаем с прицелом. Есть в городе купцы. Я вам после покажу которые, или Бес покажет. За ними и глядите. Кто к кому в гости ходит. Кто с кем на торгу шепчется, в стороне от чужих ушей. Кто со двора крадётся, куда не след. Поняли?
Чёрноволосый наморщил лоб.
— А чего за ними глядеть-то? Купцы и купцы.
— А того, что не всякий купец — просто купец, — сказал я. — Иной с виду мёдом торгует, а сам гадость творит. Вот вы мне и высмотрите, кто из них не тот, за кого себя выдаёт. Дело это не быстрое, так что глядите и подмечайте все, а что приметите — несите Бесу. Даже если кажется, что пустое, — всё одно несите, я сам разберу, пустое или нет.
— Поняли. — Белобрысый серьёзно, по-взрослому кивнул. И вдруг спросил: — А нас не побьют? Купцы-то?
— За погляд не побьют. Вы только глядите, близко не лезьте, в руки не давайтесь. Заметят, погонят — бегите. Ваше дело смотреть и не попадаться. — Я потрепал его по вихрам. — Живые вы мне нужны, не битые. Уразумел?
— Уразумел.
— Тогда ступайте мыться. А там и за дело. И ещё одно, — я посмотрел на них. — Если еще ваши придут, то пусть приходят. Всех накормим. Главное, всей толпой за забор не валите, а то увидят. Аккуратно заходите маленькими группами. Понятно?
Пацаны закивали и бросились к своим.
Я выпрямился, поглядел на двор. Пацаны под приглядом Рыжего тянулись к бане, мужики бурчали и таскали воду, над котлом курился пар. Скучный, тихий двор честных мыловаров — а под этой скукой уже расправляла крылья сеть, которой никто в городе не ждал. Толпа местных мальчишек, которых не замечает ни одна живая душа. Лучших глаз мне было не сыскать ни за какое серебро.
Оставалось второе дело на сегодня — к Греку сходить. Пора рассказать старику, во что мы все вляпались.
— Ворон, — крикнул я ему. — Пацанов вечером здесь оставишь спать и проследи, чтобы не шлялись до поздна.
Ворон икнул, а я только ухмыльнулся. Дядька Ворон — старший воспитатель. Звучит.
* * *
К Греку я пошёл один. Волка оставил на дворе за старшего, с собой взял только нож.
Дед, по обычаю, открыл сам, едва я стукнул условно в калитку. Глянул, втянул в калитку, заозирался на пустую улицу — всё как всегда. Но в этот раз я шёл к нему не пугать, а вывалить ему правду, и от этой правды старику было не отвертеться.
Наверху, в натопленной горнице, он усадил меня, плеснул взвару, сам сел напротив, потёр сухие ладони.
— Ну, сказывай, лесной. С чем пришёл? По лицу вижу — не с пустяком.
— Не с пустяком, — согласился я. — Сядь крепче, дед. Разговор долгий и невесёлый.
И рассказал. Всё, без утайки. Про Путяту, про дом богатый, про четырёх стариков в шубах, что держат город в горсти. Про Старшую братчину, короче.
— А теперь слушай, дед, и держись за лавку, — сказал я. — Зуб, которого мы зарезали. Ставр, которого свалили. Ты думал, это просто пёс да продажный боярин. А они ходили под Братчиной. Это была их рука в городе, их псы. А мы с тобой эту руку взяли да отрубили. Понимаешь, что мы натворили? Ты ко мне пришёл — убери, мол, Зуба, обижает он нас. Я и убрал, а оказалось серьёзным людям псину придушил. — Я выдержал паузу. — Кабы я к ним не пошёл и не сговорился, знаешь, что было бы? Дознались бы они, чьих рук дело и сняли бы головы. Тебе. Завиду. Всем, кто Зуба заказывал. И мне заодно. Всех бы на дно реки пустили. Вас уже хотели, да я отбрехался.
И про сделку рассказал: я ловлю боярам того, кто воду мутит, а они за то дают нам бумагу, угол да вольную торговлю. И про главное — про то, что за купеческой смутой стоит кто-то большой, метящий забрать весь город целиком.
Грек слушал.
