хитро покивал. — С тобой свяжешься — без бороды останешься, спалишь к лешему. Но и без скуки не помрёшь, это точно.
— Не помрёшь, — согласился я и поднялся. — Бывай, дед. Завида с дружками собирай к вечеру — пойдём горлопанов уму-разуму учить. А за Местятой с Олфером я пригляжу особо, чуть позже. Всему свой черёд. Ты ж сиди тихо, носа без моих людей не высовывай.
Грек проводил меня до калитки. Уже у самой двери придержал за рукав.
— Лесной. — Он глянул снизу вверх, и в выцветших глазах его была не то опаска, не то уважение. — Ты только это… выживи. Я к тебе, душегубу, прикипел, кажись. Жалко будет, коли тебя на дно реки спустят.
— Не спустят. — Я хлопнул его по плечу. — Я живучий, дед.
И вышел в туман.
Глава 5
Собрались у Грека, как уговорено, — я, Волк да Бес. Дед уже ждал, накинув поверх рубахи тёплый охабень, и, едва мы вошли, оглядел Волка с Бесом да сплюнул.
— Этих двоих зачем приволок? — Он ткнул пальцем в Волка. — У купчишек моих и без того поджилки трясутся, а ты им эдакого верзилу ведёшь. Он же с лица чисто палач с плахи сбежал.
Волк осклабился.
— Пущай трясутся, — сказал я. — Пуганый лучше слушает.
— Твоя правда. — Грек хмыкнул, замотал платок на шею. — Ну, идём. Только уговор такой, говорить буду сперва я. Этих баранов надо с нужного бока подвести, а то заартачатся.
Шли недолго, сырыми проулками. Дом Завида стоял на купеческом конце. Справный дом, с резным крыльцом и коваными петлями на воротах. В оконцах теплился свет.
А вот пустили нас не сразу.
Холоп потоптался за воротами, ушёл спрашивать, вернулся, снова сгинул. Мы стыли на крыльце. Грек мрачнел с каждым вздохом, желваки под сивой бородой заходили ходуном, и когда засов наконец лязгнул, дед уже кипел, как забытый на углях горшок.
Он ворвался в горницу первым.
— Ну спасибо, Завид! — рявкнул он с порога, не здороваясь. — Уважил так уважил! Я к нему по-людски, сам встречу сладил, а он меня на крыльце студит, будто побирушку у паперти! Ты кого мариновать удумал, борода? Меня⁈ Да я тебя ещё сопляком помню, ты тогда за отцовским прилавком сопли рукавом тёр, а нынче гостей за воротами держишь⁈
За столом сидели трое. Завид во главе. По правую руку грузный Сбыслав, суконщик, с одышкой и тройным подбородком. По левую Гюрята, сухой да желчный, с лицом, будто уксусу хлебнул. Все трое от Грекова напора малость осели.
— Да будет тебе, дед, — поморщился Завид. — Совещались мы. Время нынче такое, всякого пускать боязно.
— Всякого! — Грек всплеснул руками. — Это я тебе всякий⁈ Я, что тебе прошлой зимой мазь от лишая варил, когда у тебя пол-морды слезло, и никому не сболтнул? Всякий⁈ — Он грохнулся на лавку, отдуваясь. — Тьфу. Купцы, мать вашу. Один страх да спесь, а благодарности — с гулькин нос.
Гюрята поджал губы, Сбыслав засопел и отвёл глаза. Завид крякнул, махнул холопу — дверь запри.
— Ладно, не серчай. — Он перевёл взгляд на меня, и цепкость вернулась. — Здрав будь, лесной. — Он побарабанил пальцами по столу. — Только не пойму одного. Дело мы сделали — Зуб на дне, Ставр повержен. Чего ж не уходишь? Чего встречи ищешь?
Я сел. Волк с Бесом встали за спиной, у стены. Грек ещё пыхтел сбоку, но глазом уже поблёскивал — отвёл душу, теперь слушал.
— Чего гляжу как на татя, хочешь спросить? — Я откинулся. — А вы сами-то, братцы, чего на меня как на татя глядите? Наняли волка, волк дело сделал, а теперь думаете, не укусил бы?
— Осторожничаем, — процедил Гюрята. — Ты человек тёмный. Люди твои по городу шастают. Беспокойно нам.
— Осторожничаете. — Я кивнул. — Дело хорошее. Только сперва одно вам скажу, а после осторожничайте сколько влезет. — Я обвёл их взглядом. — Кто вам Зуба с шеи снял? Я снял. Спаситель ваших шкур перед вами сидит, а вы его на крыльце морозите да татем зовёте.
— Гляди-ка, спаситель. — Завид усмехнулся. — Высоко себя ставишь, лесной.
— Не выше, чем стою. — Я не отвёл взгляда. — Пришёл я не серебро клянчить и не грозить вам, а предупредить. Влезли вы, братцы, в такое, что головы у вас у всех полетят. Оттого и не ушёл. Оттого и кручусь.
Грек рядом крякнул, вставил своё:
— Слушайте, дурни, что человек говорит. Он зря языком не мелет, я его знаю. Коли говорит — полетят головы, стало быть, уже топор точат.
В горнице стало тихо. Завид долго глядел на меня.
— Говори, — сказал он. — Слушаем.
— Волк, Бес, — я кивнул им, — садитесь. Разговор долгий будет, чего у стены торчать.
Волк отлепился от стены, обошёл стол и сел так, чтоб видеть дверь. Купцы, с настороженностью, проводили его глазами. Здоровая, страшная туша умащивалась на лавке рядом, и от неё им было явно не по себе. Бес пристроился поодаль.
Я дождался, пока все устроятся, а потом зашёл издалека.
— Дом у тебя добрый, Завид. — Я оглядел горницу, резные лавки, серебро на поставце. — Крепкий дом, богатый. Видать, торговля идёт.
— Идёт помаленьку, — буркнул Завид, не понимая, к чему я клоню.
— Помаленьку. — Я кивнул. — А могла бы и не помаленьку, кабы не мыто на каждом углу. Так ведь? — Я глянул на него в упор. — Мы когда пришли, тоже платили каждому встречному-поперечному. Сколько ты боярам за год отдаёшь, Завид? С такого-то оборота? Небось на этот дом ещё один такой набежит.
Завид поджал губы. Промолчал, но по лицу я видел — задел.
А вот Гюрята смолчать не сумел. У таких, желчных, обида всегда ближе к языку, чем осторожность.
— Ещё один? — Он желчно усмехнулся. — Да два! Мыто на въезд, мыто на вывоз, за место на торгу мыто. Спроси, куда серебро идёт? В боярский сундук, вот куда. А нам что? Кланяйся да помалкивай.
— Помалкивай, — повторил я задумчиво. — А если не помолчишь?
— А если не помолчишь — укоротят. — Гюрята подался вперёд, его понесло. — У них ведь и суд куплен, и вече в кулаке. Прав ты аль виноват — коли боярину поперёк встал, всё, твоя вина. Так и живём. Город кормим, серебро в него льём, а власти нам — шиш да кукиш.
Сбыслав засопел, побагровел и тоже не утерпел:
— И ведь молчали годами. Терпели. — Он отёр лоб. — А доколе терпеть-то?
Пошло-поехало. Я только чуть приоткрыл им дверь, а обида, что копилась годами, полилась сама, через край. Они перебивали друг друга, распалялись. Про поборы, про боярскую гордыню и тяжёлую купеческую
