сроки поставили. — Я выдержал паузу. — Хочешь, чтоб я до корня докопался? Не мешай копать. Дай лопату. Мы с тобой в одной лодке теперь, нравится тебе или нет. Утонут купцы — и мы за ними ко дну пойдём.
Путята сопел, играя желваками. Злость в нём боролась с рассудком, и я видел, как рассудок берёт верх. Битый мужик. Умом не обделён, хоть и хочется ему меня об колено переломить.
— Тьфу. — Он отвернулся, сплюнул. — Складно стелешь. Гладко. — Помолчал, побарабанил пальцами по рукояти топора. — Ладно. Будет тебе караул к купцам. Своих поставлю. А пацанов твоих не тронут, шепну кому надо. — Он глянул на меня искоса. — Только гляди, наймит. Коли это всё пустая твоя блажь, коли ты меня за нос водишь — я тебе этот нос-то и откушу. Понял ли?
— Понял. — Я кивнул. — Не блажь. Скоро сам увидишь.
Путята хмыкнул, вроде как смягчаясь. Оглядел меня, потом Волка.
— Ну а сам-то нынче что делать удумал? — спросил он. — Раз такой деловой.
— Радко пойду брать. — Я не стал таиться. — Того балабола приезжего, что вокруг заговорщиков вертелся. Слишком много он там крутился. Потрясу — авось что и вытрясу.
Путята оскалился, узнав имя.
— А, Радко. Знаю хлыща. Скользкий, как налим в бочке. — Он хохотнул. — Только в моём городе ты его сам трясти не будешь. Я с тобой пойду.
— Это ещё зачем?
— А затем. — Путята подбоченился. — Погляжу, как ты работаешь. И заодно пригляжу, чтоб ты мне на торгу резню не устроил да лавки не пожёг. Знаю я вас, наймитов. Чуть что — за нож. А тут город, порядок.
Я смерил его взглядом. Спорить было без толку — да и не хотелось. Лишний топор под рукой не помеха, а Путята, при всей его дури, топор добрый.
— Пошли, — сказал я. — Только цепь свою воеводскую сними и кафтан накинь попроще. Нам Радка спугнуть нельзя. Увидит эдакого борова в золоте — упорхнёт, только его и видали.
Путята крякнул, но — гляди-ка — не осерчал. Даже вроде оценил.
— Дело говоришь, — буркнул он, стягивая с шеи цепь. — Погоди тут. Переоденусь.
Он ушёл в избу. Волк проводил его взглядом, покачал головой.
— Уговорил-таки борова, — сказал он тихо. — Я уж думал, он тебя нынче на воротах вздёрнуть попробует.
— Не вздёрнет. — Я усмехнулся. — Он мужик правильный, хоть и гонористый.
Путята вышел из избы другим человеком.
Цепь снял, накинул кафтан попроще. Шапку надвинул на брови. И всё же гридня в нём выдавала стать — плечи, разворот, тяжёлая поступь битого воина. Купца из такого не сделаешь, сколько ни ряди. Но хоть золотом теперь не сверкал, и то ладно.
— Ну, гляди. — Он развёл руками. — Простой мужик, каких на торгу пруд пруди. Доволен?
— Сойдёт, — сказал я. — Теперь пошли Радко искать. До торга дойдем, а там уже и определимся.
— Да я знаю где он… — начал было Путята, но договорить не успел.
В калитку влетел наш черноволосый. Влетел он бегом, запыхавшийся, в новых своих обувках. Увидел меня, кинулся через двор, чуть не сшиб зазевавшегося гридня.
— Дядька Кормчий! — выпалил он, хватая воздух. — Нашли! Нашли балабола твоего!
— Тихо, тихо. — Я присел, взял пацана за плечо. — Отдышись. Где?
— На торгу, у ткацких рядов! — Пацан частил, глотая слова. — Стоит, примеряется всё к товару! Мы, как Бес велел, глядели, а он там, Радко-то! Гринька сторожит, а я к тебе бегом, во весь дух!
— Молодец. — Я потрепал его по вихрам. — Прянику быть. Ступай, отдышись да Гриньке скажи — пусть глаз не спускает, но близко не лезет.
Пацан просиял, кивнул и рванул обратно, только пятки засверкали.
Путята глядел на всё это, приподняв бровь, а как пацан упорхнул — хмыкнул, покачал головой.
— Ишь, пристроился. — В голосе сквозила усмешка. — Нищету по городу гоняешь, как гончих. Глаза у него, вишь ты. Умилительно прям.
Я поднялся. Поглядел на него без злобы, но и без тепла.
— Пристроился, говоришь. — Я отряхнул колени. — А ты знаешь, воевода, отчего у меня эти пацаны за пряник весь город обшарят, а твои гридни, сытые да справные мятеж под носом углядеть не могут?
Путята нахмурился.
— Ну-ка?
— А оттого. — Я шагнул ближе. — Что я мимо чужого горя не пройду, потому что своё такое же хлебал. — Голос я не повышал. — А вы? Вы в своём городе сидите, за высокими тынами, жрёте от пуза да брюхо чешете. А под самым носом у вас голодные дети по помойкам шарят, а вы их не видите. В упор не видите. Для вас они — сор, пустое место. Как и купчишки, что мыт за каждый чих платят. Оттого и проглядели вы всё. Оттого сеть чужая у вас под боком выросла, а вы и не почуяли. Потому что глядите поверх голов. А я гляжу вниз. Там-то всё и делается.
В горнице двора повисла тишина. Даже звон из кузни будто притих.
Путята молчал. Смотрел на меня внимательно и с досадой. Крыть ему было нечем, и он это знал. Оттого злился пуще — не на меня, а на правду.
— Языкастый ты, наймит, — процедил он наконец. — Ох, языкастый. Договоришься однажды.
— Может, и договорюсь. — Я усмехнулся. — Да только не сегодня. Сегодня нам Радко брать. Ткацкие ряды, слыхал? Пошли, пока не упорхнул.
Путята хмыкнул, махнул рукой — то ли сдаваясь, то ли отгоняя досаду.
— Пошли.
Мы вышли за тын — я, Волк да Путята. Странная троица: я впереди, спокойный, налегке. За мной Волк — мрачная громада с топором под полой. И сбоку Путята, битый воевода в мужицком кафтане, всё ещё жующий губами мою отповедь.
* * *
Торг встретил нас гамом и толчеёй.
Кричали разносчики, из мясных рядов тянуло кровью и требухой. Народ толкался у лотков, торгуясь, щупая товар и переговариваясь. В этой каше немудрено сгинуть.
Мы протолкались к ткацким рядам. Гринька торчал у лотка с горшками, делая вид, что глазеет на товар, а сам зыркал в сторону. Углядев меня, он чуть повёл подбородком — туда, мол.
И я его увидел.
Радко оказался мелким, юрким мужичонкой в пёстром кафтане с чужого плеча. Лицо хитрое, носатое, глазки-бусины так и бегали. Он стоял вполоборота и вдохновенно охмурял какого-то заезжего простофилю — краснолицего толстяка в добротном тулупе.
— … да ты пойми, мил человек, что за товар! — Радко тряс перед носом толстяка каким-то сморщенным корешком. — Это ж не простой корешок. Это корень с горы Святой! Монахи святые его в полнолуние копали, слезами омывали! От всех хворей пользует — от ломоты, от лихоманки
