прекрасно своей глупостью.
В центре горницы, прямо под балкой, болтался жирный купец. Лицо — цвета переспелой сливы. Глаза вылезли из орбит. Этот толстый придурок так обрадовался нашему шумному появлению, что с перепугу вышиб из-под себя хлипкую табуретку. Мы летели через половину города спасать бесценного свидетеля, а свидетель решил удавиться от радости прямо у нас на глазах. Услужливый мужик.
Мне говорили, что Местята толстый, а Олфер худой. Значит, радостный мужик в петле Местята.
За его дёргающимися ногами, в полумраке, застыла их похоронная команда. Кольчуги тускло блестят, оружие наголо. Никакой суеты и бегающих глазок. На нас зыркали убийцы, которым только что вышибли дверь во время грязной работы. Они смотрели на нас. Мы смотрели на них. Немая сцена.
Расклад — просто сказка. Двое отбитых речников, один запыхавшийся боярский воевода и визжащий барыга против элитных мясников. И всё это под аккомпанемент хрипящего в петле суконщика, который своими судорогами отсчитывал мгновения до нашей общей кончины.
Вдох кончился. Время пошло.
— Радко! Толстого держи! — рявкнул я, выхватывая нож. — За ноги, мать твою, он сейчас удавится!
Радко с диким воплем нырнул под радостного висельника. Вцепился в жирные ляжки, поднатужился, попытался поднять… и оторвался от пола, повиснув на купце, как гирька на весах. Толстый, совершенно не оценив заботы, от души заехал спасителю пяткой в ухо.
— Мамочка, за шо мне это! — заголосил Радко, болтаясь маятником вместе с суконщиком. — Он же железный! Не брыкайся, гад, я тебе жизнь спасаю! У меня сейчас грыжа лопнет!
Но слушать его было некому.
Волк с радостным рёвом врубился в строй татей. Путята влетел следом, как сорвавшийся с горы валун, снося первого попавшегося мясника вместе с дубовой лавкой. Хряснуло дерево. Зазвенела сталь. Горница превратилась в мясорубку.
А я смотрел в угол.
Там, над избитым Олфером, самый расторопный из чистильщиков уже заносил клинок. Умный, паскуда. Решил добить заказ, пока мы вязнем в драке у дверей. Почти жаль убивать таких сообразительных.
Я рванул наперерез, на ходу подхватывая со стола глиняный кувшин.
Кувшин я запустил чистильщику в затылок. Убить я его не планировал даже. Куда мне. Задача была сбить с руки. Топор, что уже падал на Олферову седую голову, вильнул и вошёл в половицу рядом. Щепки брызнули. Связанный Олфер шарахнулся в сторону и замычал в кляп.
Чистильщик обернулся. Глиняные черепки сыпались с его плеч, а на роже не было ни злости, ни удивления. Так глядит мясник на муху, что села на тушу. Мелкая помеха, которую он сейчас смахнёт.
Плохо дело.
— Ну здорово, — сказал я, пятясь. — Ты, я гляжу, занятой. Может, зайду попозже?
Он не ответил. Шагнул на меня, перехватывая топор поудобнее, и я понял: в честную этот меня сложит вдвое и не вспотеет. Драться с ним — всё одно что кулаком реку остановить.
Значит, не драться, а мешать.
Я схватил со стола деревянную миску, что подвернулось под руку, и метнул ему в лицо. Он мотнул головой, миска ушла в сторону. За миской полетел горшок. За горшком — ковш. Я хватал и швырял всё подряд, не давая ему толком замахнуться
— Стой смирно, вражина! — рявкнул я, запуская в него солонкой. — Дай хоть попаду разок!
Он пёр сквозь этот дождь, огрызаясь топором. Раз лезвие свистнуло у самого уха — я отшатнулся, налетел на лавку, чуть не сел на пол. Смахнул лавку под ноги ему. Чистильщик перешагнул, не глядя. Хорош, сволочь. Слишком хорош.
За спиной у меня ревела своя буря.
Волк рубился как одержимый — топор мелькал, кто-то уже сползал по стене, оставляя тёмный след. Путята орудовал своим, крякая, и его ругань перекрывала лязг:
— Куда прёшь, падаль! На, отведай! Кислое⁈
Но их было мало, а тех — много, и лезли вражины слаженно, стеной. Я видел краем глаза: Волку рассадили плечо, Путята пятился, отбиваясь сразу от двоих. Плохо. Всем нам плохо.
А под потолком всё качался Местята с Радком на ногах.
— Помоги-и-ите! — верещал багровый Радко, обвивший купца, как шмель тычину. — Люди добрые, он щас лопнет, и я с ним! Кормилец, руби верёвку, руби-и! Только не меня, меня не надо!
Помочь ему было некому. Мне бы самому уцелеть.
Чистильщик достал-таки меня — плашмя, вскользь, по рёбрам, но так, что в глазах потемнело и дых перехватило. Я отлетел к стене, хватая воздух. Он шагнул добить.
Ах ты ж.
Я схватил кочергу с жаровни и швырнул ему в морду.
Взвыл он красиво. Наконец-то хоть что-то его проняло. Схватился за обожжённое лицо, замотал башкой — и на этот-то миг перестал быть неуязвимым.
— Вот теперь поговорим, — просипел я
Договорить не вышло. За стеной, во дворе, грохнуло, затрещало — и я услышал самый сладкий звук за весь этот поганый вечер.
Рёв Бугая.
Задняя дверь влетела внутрь вместе с косяком.
Первым башкой вперёд в пролом всунулся Бугай с топором, и рёв его заполнил горницу. За ним посыпались остальные: Бес с ножом, Рыжий, красный от бега, а следом — двое Путятиных десятников.
Свежая кровь ударила в драку, как половодье в запруду.
Чистильщики держались слаженно, пока их было больше, а как повалила подмога — расклад перевернулся в один вдох. Теперь много было нас.
Бугай снёс первого попавшегося — просто впечатал плечом в стену, а после добавил топором, и тот сполз кулём. Бес возник за спиной у другого, чиркнул понизу, и чистильщик подломился, схватившись за ноги. Десятники Путяты работали — двое на одного, без геройства.
Мой чистильщик, тот, что повредил мне рёбра, обернулся на шум и это была его ошибка. Пока он глядел на своих, я вбил ему нож прямо в незащищённую кольчугой ногу. Он охнул, подогнулся, а тут подоспел Волк и решил дело топором, коротко и без затей.
— Спасибо, — просипел я, держась за бок. — Долго же ты.
— Дела были, — обронил Волк, уже высматривая следующего.
Но следующего не осталось.
Всё кончилось так же быстро, как началось. Мгновение назад горница кипела боем, а теперь по полу вповалку лежали чужие, кто затих, кто ещё стонал. Наши стояли, тяжело дыша, забрызганные, злые, но живые.
Один из чистильщиков ещё шевелился — тот, самый борзый, что вязал Олфера. Он привстал на карачки, потянулся к оброненному топору. Дотянуться не успел. Путята шагнул и наступил ему на кисть всей своей тушей — хрустнуло. Чистильщик взвыл.
— Э, нет, соколик, — прогудел воевода. — Ты живой нужен. Вязать его.
Бугай навалился, заломил татю руки, прижал к полу коленом. Тот дёргался, хрипел, но куда там —
