не возьмёшь…
Путята хлопнул глазами, но смекнул. Забубнил в ответ. Волк застыл, и только взгляд его метнулся ко мне.
А я поднялся. Шагнул к окну — вроде глотнуть ночного холодка.
Ещё шаг.
И — рывком.
Рука нырнула за ставню, в темноту, и сомкнулась на чьём-то тощем загривке. Там ойкнуло, забилось, засучило. Я потянул добычу на свет, перехватывая крепче.
— А ну иди сюда, голубчик, — сказал я. — Погостить заглянул? Милости просим.
Глава 10
Добыча оказалась тощей, вертлявой и до боли знакомой.
Я втащил её в избу за шиворот, поставил на свет — и все разом выдохнули, распознав нашего Радко, собственной перепуганной персоной, всего в налипшей на коленки грязи, с соломой в волосах. Глазки его метались по горнице, как две мыши в мышеловке.
— Вот те раз, — сказал я. — А кошка, стало быть, покормлена?
— Кормилец! — Радко всплеснул руками, насколько позволяла моя хватка. — Радость-то какая, свои! А я уж думал — тати, думал, конец Радке. Ты чего ж молчал, что это ты? Я б и не прятался!
— А чего ж ты прятался? — Я не выпускал загривок этого шныря. — Под окном. В грязи. Ночью. Кошку тут искал?
— Каку кошку? — Радко захлопал глазами с видом оскорблённой невинности. — Я шёл! Мимо шёл, по своим делам, тихо-мирно! А тут вижу — свет в окошке, ну и притулился, дай, думаю, дух переведу, ноги-то не казённые. И ничегошеньки я не слыхал, вот те крест! Я ж глухой, кормилец, я на оба уха тугой с малолетства, мне хоть в ухо кричи!
— Глухой, — повторил я с сарказмом.
— Как пень! — истово подтвердил Радко. — Как есть пень глухой!
Путята поднялся с лавки. Достал из-за пояса нож, повертел в толстых пальцах, глянул на лезвие, будто проверяя остроту.
— Глухой, говоришь. — Голос воеводы упал до недоброго. — Оно и славно. Глухому-то помирать не так обидно. Ничего не слыхал, ничего не расскажешь.
Радко проследил за ножом, и остатки краски сползли с его лица.
— Э. Э-э, воевода. — Он засучил ногами в моей руке. — Ты это брось. Ты нож-то убери. Мы ж договоримся, мы ж свои люди…
— В реку его, — обронил Путята, шагнув ближе. — Пока он весь наш разговор по торгу не разнёс. Такие уши, наймит, дырявее решета. Нынче услыхал, завтра продал.
— Не продам! — взвизгнул Радко, забившись всерьёз. — Ой, не продам, вот те крест, вот те другой, вот те икона! Да чтоб мне подавиться, чтоб мне с этого места не сойти! Я нем! Я нем как рыба, как могила, как… как рыба в могиле!
Волк хмыкнул. Бес прятал ухмылку в кулак. А нож в руке Путяты неспешно придвигался к тощей Радковой шее.
И вот тут наш пройдоха понял: шутки кончились.
Нож был уже у самого горла, когда Радко выпалил:
— Я знаю, как влезть к Лобану!
Путята замер. Нож его застыл.
В избе стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль в свече.
— Что ты сказал? — медленно проговорил я.
Радко облизнул губы. Он почуял, что зацепил, — и вцепился в эту зацепку обеими руками, как утопающий в бревно.
— То и сказал. — Голос его окреп, в нём прорезалась знакомая торгашеская хитреца. — Вы ж про Лобана толковали. Про амбары его. Я всё слыхал — да, слыхал, каюсь, не глухой я нисколечко, наврал! А только слухи мои вам теперь в прибыток, потому как я, кормилец, к Лобану в амбары тайный ход знаю.
Путята недоверчиво фыркнул.
— Врёт. К Лобану и мышь не проскочит. У него там караул.
— Мышь не проскочит, а Радко проскакивал! — Пройдоха аж подпрыгнул от возмущения, забыв про нож. — Не через ворота, дурья твоя голова! За амбарами, с тыльной стороны, старый водосток есть к реке уходящий. Ещё от прежнего хозяина остался, когда там солеварня была. ОН решёткой забран был, но решётка проржавела вся. Плечом наляжешь — вылетит, если большое тащить, а так и сквозь прутья просочиться можно. А за ней — ход прямо под амбары.
Я слушал, и внутри улыбался. Тайный ход в неприступную крепость нам очень на руку.
— Откуда знаешь? — спросил я тихо.
Радко замялся, потупился. Потом махнул рукой — а, была не была.
— Пользовался, — признался он. — По малости. Держал я там кое-что своё. Товарец неучтённый, который таскал мимо мытаря. Куда его девать-то, в избе не спрячешь, а там место надёжное — кто ж додумается краденое под самыми Лобановыми амбарами хоронить? Он своё стережёт, псов держит, а Радко под тем же полом свой узелок прячет. — Он хихикнул, довольный собой. — Аккурат под носом у лютого зверя, а зверь и не чует.
Бес присвистнул. Даже Путята опустил нож.
— Ах ты, паскуда, — проговорил воевода почти с уважением. — Под самым Лобаном тырил. Ну и жук.
Я переглянулся с Волком. В глазах у него уже плясал тот огонёк, что загорается перед хорошей дракой.
Вот оно. То, чего не хватало. Крепость, к которой не подступиться, — а в ней дыра, про которую знает один тощий пройдоха, что прятал там своё ворованное барахло.
— Радко, — сказал я, и голос мой потеплел. — А покажешь этот свой ход?
Пройдоха вскинул голову. Заморгал. Он-то ждал ножа, а получил вопрос — и не сразу поверил, что смерть отступила.
— Так это… — Он захлопал глазами. — Отпустишь, что ли? Не в реку?
— Не в реку. — Я разжал хватку, отпустил его загривок. — Ты нам, птичка, теперь дороже прежнего. Был ты глаза мои да уши, стал — ключом от Лобановых кладовых.
Радко расправил плечи, отряхнул грязь с коленок и на его чумазой роже медленно расплылась широкая, гордая, щербатая улыбка.
— Ключ, — повторил он смакуя. — Слыхали? Радко — ключ! — Он оглядел суровые лица ватаги, ища признания. — А я ж говорил, кормилец, что сгожусь! Ты меня из петли, считай, вынул, а я тебе — цельную крепость на блюде! Вот она, благодарность-то Радкова!
— Погоди радоваться. — Я усмехнулся. — Крепость мы ещё не взяли. Пока только знаем, где дыра.
Дыру в обороне мы узнали, а там, где есть дыра, найдётся и способ пролезть.
Радко угомонился не сразу, но угомонился. А как сел в угол да принялся отскребать грязь с портов, Путята вернулся к делу — и лицо его снова отяжелело.
— Ход есть. — Воевода потёр бритый череп. — Дело, стало быть, и впрямь можно сладить. Только вот что, наймит. Прежде чем на такое идти, надо к Братчине сходить. Доложить старшим, испросить их слово. Не своевольничать же.
Я поглядел на него и усмехнулся. Вот что
