Помолчал, собираясь.
— Ну, слушай, наймит, про Гордея Лобана. — Он поставил чашу. — Раз уж влез, так знай, во что.
— Слушаю.
— Был он смолоду речным разбойником. Из таких, как вы наймитов, — Воевода усмехнулся невесело. — Только злее да удачливей. Грабил, жёг, топил. А после — поумнел. Понял, что с ножа много не возьмёшь. Осел в городе, взялся за торговлю и пошёл в гору так, что теперь и не подступишься.
— Чем держит?
— А всем. — Путята загнул толстый палец. — Амбары у него по всему низу, зерно в его руках. Голодный год — он цену ломит, город у него с ладони ест. — Загнул второй. — Серебро. Ссужает под рост. Кому надо перехватить деньжат — идёт к Лобану. И бояре идут, и купцы, и, — он поморщился, — свои, дружинные, чего греха таить. Полгорода ему должны. — Третий палец. — А кто должен — тот на крючке. Захочет Лобан — простит долг. Не захочет — по миру пустит. Оттого его и слушают.
Я слушал, укладывая в голове.
— И в страже, стало быть, его люди, — сказал я.
— В страже. — Путята потемнел. — Каждый третий на его прикорме. Может, и не третий, может, гуще. Я и своим-то не всем верю, наймит. Гридень нынче мне присягал, а завтра Лобану должен — и кому он глотку перережет по первому слову? То-то и оно.
Он замолчал, глядя в чашу. Потом поднял на меня тяжёлый взгляд.
— Ты понял, во что мы упёрлись? Я — воевода. Кулак Братчины, а супротив Лобана этот кулак пустой. Приду к нему с грамотой, скажу «ты под арестом» — он мне в лицо рассмеётся, а ночью меня же в постели и прирежут. — Путята сгрёб чашу, стиснул в ручище. — Нет на него управы.
В избе повисла тишина. Свеча потрескивала, тени качались.
— Погоди, Путята. — Я поднял руку. — Ты вот что мне скажи. Мы в этом городе с самого начала ищем того, кто купцов баламутит. Кто их на на бунт подбивает. Братчина за тем меня и наняла. — Я обвёл их взглядом. — А ты мне сейчас про Лобана рассказываешь и то что весь купеческий круг у него в долгу. Что он каждого за горло держит — хочет простит, хочет по миру пустит. Так?
— Так, — буркнул Путята.
— И этого же Лобана купцы видели ночью с серебром. — Я подался вперёд. — А теперь помысли сам. У Лобана своего сереба — не считано. А что нынче в городе заваривается? Купеческая смута. — Я выдержал паузу. — Складывается одно к одному, воевода. Тот, кого я ищу и есть Лобан, а серебро то — на смуту топливо. И не его это серебро.
В избе стало тихо. Путята медленно опустил чашу.
— Твою мать, — проговорил он. — А ведь сходится.
— Сходится. — Я кивнул. — Я его, конечно, не за руку поймал. Может, ещё и ошибаюсь, но больно уж ладно ложится и пока другого не всплыло — я на Лобана думаю.
Волк хмыкнул, потёр щетину.
— Стало быть, мы всё это время вокруг него круги нарезали, — сказал он. — А он в середине сидел.
— В самой середине, — согласился я.
Я молчал, глядел на свечу.
Тупик выходил знатный. С какой стороны ни зайди — стена. Законом нельзя: Лобан сам себе закон. Силой нельзя: половина стражи его, будет бойня. Купить нельзя: он богаче нас всех, вместе взятых.
А я всё вертел это в голове, так и эдак, и упирался в казну.
Вот что не давало покоя. Вся сила Лобана — на чужом серебре зиждется. То что оно чужое я уверен. Свое серебро сундуками по ночам таскать не будешь. Значит пока казна при нём — он крепок, неуязвим, всесилен. Но стоит казне пропасть…
И тут в голове щёлкнуло.
Сила его — она же и слабость. Всё, что делает Лобана неприступным, обернётся против него в тот самый миг, как исчезнут сундуки, потому что он за них в ответе.
Я поднял голову. Трое глядели на меня.
— Законом его не взять, — сказал я тихо. — Это я понял. И силой не взять — будет бойня, и мы в ней ляжем первыми. — Я обвёл их взглядом. — Значит, будем брать иначе.
— Иначе — это как? — Путята подался вперёд.
— По-воровски.
Воевода нахмурился. Волк с Бесом переглянулись.
— Гляди сам. — Я оперся о стол. — Купцы видели, как Лобан ночью серебро с лодки принимал да ещё и целыми сундуками. А теперь помысли: на что человеку, у которого своего серебра куры не клюют, ещё сундуки? Да ещё и тайком?
Путята пожевал губами и не нашёлся что ответить.
— Незачем, — ответил я за него. — Стало быть, серебро чужое. Ему его дали и он с ним что-то творит. Например раздаёт кому надо, чтобы город мутить. Значит, у нашего серебра есть хозяин. А наш Лобан приказчик при казне.
В избе стало тихо.
— А теперь смекайте. — Я понизил голос. — Что будет с приказчиком, если он хозяйскую казну проворонит?
— Голову снимут, — сказал Путята. — За такое не милуют.
— Снимут. А прежде спросят: где серебро? И кинутся искать. Своими не сыщут — позовут подмогу. — Я выпрямился. — Тут-то хозяин из тени и высунется. За своим добром. Вот когда он вылезет — мы обоих и накроем.
Волк первым понял. Оскалился.
— Ты хочешь увести у него это серебро, — проговорил он с азартом.
— Хочу. Обчистим Лобана дочиста. Проснётся поутру — а казны нет. И забьётся наш умник, как карась на песке. Своих подымет. А как поймёт, что своими не сдюжить, — побежит к хозяину.
Бес расплылся в довольной ухмылке. Он такое дело сразу распробовал.
— Красиво, — выдохнул он. — И серебро наше, и главного из норы выкурим.
Путята молчал долго. Глядел из-под насупленных бровей, а в душе его боролись между собой служака, что чтит закон, и битый мужик, что видит: закон тут мёртв.
— Ты понимаешь, что несёшь? — выговорил он наконец. — Ограбить Гордея Лобана. Попадёмся — нас по кускам развесят.
— А другой путь есть? — Я поглядел ему в глаза. — Законный? Чтоб и город спасти, и головы уберечь?
Путята открыл рот. Закрыл. Отвёл взгляд.
— Нету, — выдавил он. — Будь оно проклято, нету.
— Значит, воруем. — Я придвинул свечу, склонился над столом. — Слушайте, как я это вижу. Перво-наперво нам надо…
И осёкся, потому что услышал странный звук. Едва слышный шорох за ставней, под самым окном.
Виду я не подал. Сложил пальцы щепотью, качнул — говорите, мол, дальше, не молчите.
Бес поймал знак на лету и заговорил громче:
— … без верных людей тут никак, воевода. Дело тонкое, абы кого
