Ну что ты будешь делать.
— Тебе жизнь — мало платы? — спросил я.
— Жизнь — оно да, жизнь — хорошо, — залопотал Радко, замахав руками. — Жизнь я беру, жизнь мне подходит! Просто я ж это… я ж подумал, вдруг сверх жизни ещё чего перепадёт, я ж старательный буду, я ж носом рыть стану…
— Будешь рыть — будет и сверх, — оборвал я. — По делам воздастся. Принесёшь что стоящее — не обижу. Труху сдашь — сам знаешь, где рыбы плавают.
— Понял, понял! — закивал Радко истово. — Стоящее! Только стоящее, зуб даю, вот те крест! — Он вдруг оживился, приосанился, насколько можно приосаниться сидя в луже. — Ты, кормилец, не гляди, что я с виду плюгавый. Я ж тебе теперь золото, а не человек! Я ж на этом торгу каждую собаку знаю! Кто чем дышит, у кого что нечисто, кто с кем шепчется по углам — всё Радку ведомо! Ты меня пригрел — а я тебе отслужу, я благодарный!
— Вот и славно, — сказал я, поднимаясь. — Считай, договорились.
Я протянул ему руку. Радко уставился на неё, будто не веря, — что чужак, только что грозивший утопить, вот так запросто тянет ему ладонь. Потом ухватился обеими руками, вскочил на ноги. Засуетился, отряхиваясь и тут же подбирая из грязи рассыпанное добро.
Путята глядел на всё это, качая головой.
— Ну и помощничка ты себе завёл, наймит, — буркнул он. — Не человек — сопля на палочке.
— Сопля-то сопля, — сказал я. — А по всем углам пролезет, где твои гридни в дверь не влезут. Иная сопля дороже дружины стоит.
Радко, подбиравший монеты, расплылся в щербатой улыбке — похвале обрадовался, дурак.
— Слыхал, воевода? — просиял он. — Дороже дружины! Это ж я, Радко! Ты меня ещё вспомнишь добрым словом…
Договорить он снова не успел.
В проулок влетел наш пацан. Черноволосый, что поутру бегал к нам говорил где Радко. Только теперь на нём лица не было. Мокрый, запыхавшийся, глаза с плошку. Он вылетел из-за угла, шатнулся, увидел меня — и кинулся, задыхаясь:
— Дядька Кормчий! Беда! Беда, дядька!
Я перехватил его за плечи, присел.
— Тихо. Дыши. Что стряслось?
— У Местяты! — Пацан хватал воздух, частил, глотая слова. — Мы глядели, как ты велел! А там… там чужие! Двор обложили! В тени жмутся, у ворот, у забора! Я подполз тихонько — а у них под полами железо! Ножи, топоры! Я к тебе бегом, во весь дух…
Меня будто окатило холодом.
Всё сошлось разом. Пока мы тут с балаболом плясали, ловили его по торгу да вербовали в грязи, — кто-то другой не терял времени и пошёл резать тех самых купцов, за которых я цеплялся, — свидетелей, ниточку мою.
— Гринька где? — бросил я пацану.
— Там остался! Глядит!
— Молодец, что прибежал. — Я вскочил. — Волк! Путята! Уходим. Живо. У Местяты режут.
Волк подобрался сразу, лицо окаменело, рука на топоре. Путята коротко выругался.
— Далеко? — рыкнул воевода.
— Купеческий конец. Бегом — успеем.
Радко, доселе суетившийся над рассыпанным добром, вскинул голову. Понял, чем пахнет, — и лицо его вытянулось.
— Ой. Ой, нет. — Он замотал головой, попятился. — Резать? Кого резать? Куда резать? Люди добрые, вы куда, а я? Я домой! У меня ж это… у меня ж кошка не кормлена. Третий день голодная сидит! Я пойду, а?
— С нами пойдёшь, — сказал я.
— С ва-ами? — Радко аж присел. — Ой, не надо с вами! Куда мне с вами, я ж не воин, я ж торгаш! Я ж крови не выношу, я ж от одного вида в обморок валюсь, шоб я так жил! Отпустите Радку, а? Радко тихонький, Радко дома посидит…
Волк, не тратя слов, сгрёб его за шиворот одной лапищей — как котёнка.
— Пойдёшь, — сказал он. — Отпустим — потом ищи тебя по всем щелям. Ты, птичка, теперь наш.
— Вэй, за что-о… — заскулил Радко, повиснув в Волковой руке. — У меня ж нервы! У меня ж плоскостопие! Я ж бегать не могу, у меня ж стопы плоские, как блины!
— Побежишь, — сказал я. — На плоских побежишь. Всё, хватит выть. Вперёд.
И мы рванули к купеческому концу.
Я впереди. За мной Волк — свободной рукой волочёт Радко, будто мешок. Путята пыхтит следом, но не отстаёт, зажав в руке топор. А Радко, болтаясь в Волковой хватке, тонко подвывает на бегу, поминая то кошку, то плоские стопы, то матушку свою покойную.
Смеркалось. Тени вытягивались, ложились поперёк улиц. Мы неслись через город к воротам Местяты. Только бы успеть.
К дому Местяты мы вылетели, когда сумерки уже загустели.
Высокие ворота, глухой забор, резной конёк на крыше. Богато живет суконщик. Только вот тишина вокруг стояла нехорошая. Мёртвая тишина. Ни лая, ни голоса, ни огонька в оконце. Улица будто затаилась.
Гринька с круглыми глазами вынырнул из-за поленницы напротив.
— Дядька Кормчий, — зашептал он, вцепившись мне в рукав. — Тихо стало. Совсем. Были чужие, у ворот терлись, а потом — шасть внутрь, и всё. Ни звука.
— Молодец. Беги отсюда. — Я отцепил его пальцы. — Домой, к нашим. Скажи Бесу — пусть хватают железо и сюда, к Местяте, бегом. Понял? Лети.
Пацан кивнул и растворился в темноте.
Волк опустил Радко на землю. Тот сполз к тыну, сел, зажал себе рот обеими ладонями — то ли чтоб не заскулить, а может чтоб зубами не стучать.
Мы подошли к воротам.
Волк скользнул вперёд, пригнулся, приник к щели. Замер. Потом качнул рукой у самой земли — гляди, мол. У забора, в тени, что-то тёмное лежало.
Он потрогал и обернулся.
— Псы, — шепнул Волк. — Двое. Тёплые ещё. Крови нет. Языки наружу и слюни. Отравили их, Ярик.
Путята перехватил топор. Лицо у него окаменело.
— Работают серьёзные люди, — процедил он. — Не голытьба.
— Серьёзные, — согласился я и вытащил нож.
Радко у забора тихо застонал сквозь ладони.
Волк толкнул калитку.
Она подалась легко, без скрипа. Даже не заперли за собой, а это значило одно: те, кто внутри, ещё не закончили и уходить не спешили.
За калиткой чернел двор, но во дворе никого не было, зато через окна были видны темные силуэты внутри дома.
— Ждать наших времени нет, — выдохнул я. — Придётся втроем лезть. Готовы?
Путята с Волком переглянулись и кивнули.
Глава 8
Двор мы проскочили так, будто под ногами горела земля. Таиться? К чёрту. Внутри уже разделывали наших купцов.
Волк впечатал пятку в дверь. Створка жалобно крякнула, внутри хрустнуло и она грохнула о стену. Мы ввалились следом.
Щелчок. Время остановилось.
Один замедленный удар сердца. Замри, мгновение, ты
