— Молодой человек, могу я поговорить с вами с глазу на глаз?
Леонардо оставалось лишь кивнуть. Он извинился перед гостями, ответив пожатием плеч, когда Сандро Боттичелли поинтересовался, что происходит. Сандро шел за ними, пока Николини, обернувшись, не обратился к нему:
— Мессер Боттичелли, не будете ли вы добры проводить мою прекрасную даму к окну, подышать воздухом? Ей только что было плохо… Я у вас в долгу — жара утомила и меня, и мне хотелось бы посидеть немного тут с мастером Леонардо, если его устроит мое общество.
И Николини указал на два мягких табурета.
Как бы ни беспокоилась Джиневра, ей пришлось удалиться вместе с Сандро. Чтобы отыскать окно, Сандро вынужден был увести ее из студии в мастерские.
Но Николини не сел. Он стоял вплотную к Леонардо, и юноша чувствовал его мерзкий запах, который не могла заглушить никакая туалетная вода. От него несло потом и непереваренной пищей, потому что зубы у него были гнилые и редкие, хотя это и можно было заметить, лишь приглядевшись. Однако таковы были все горожане Флоренции, не исключая патрициев; это Леонардо, помешанный на чистоте, трижды в неделю принимал ванну.
— Я говорю вам это только раз, юноша, — сказал Николини. — А потом все должно быть забыто, словно ничего и не было.
— Хорошо, — вызывающе сказал Леонардо, слегка отодвигаясь от напористого патриция.
— Не обманывайся на мой счет, сынок, — продолжал Николини. — Не считай меня глупцом. Годы мои, может быть, и преклонные, но я не слеп, не нем и не глух. Ты думаешь, я не знаю, что вы с Джиневрой чувствуете друг к другу?.. — Он помолчал. — Я знаю почти все. — Он изучающе оглядел Леонардо, и тот ответил таким же немигающим взглядом. — Я знаю, что ты трахал ее в доме ее отца. — Голос Николини был тих и злобен. — Знаю и то, что ты имел ее под лестницей не более часа назад, маленький ублюдок.
Лицо Леонардо пылало: Николини, должно быть, следил за ним. Его левая рука потянулась к кинжалу.
— С твоей стороны будет крайне неприлично убивать меня именно сейчас. — Николини взглядом указал направо, откуда направлялся к ним дородный, безупречно одетый человек. Николини был абсолютно спокоен, точно привык ходить по лезвию меча. — Этой игры тебе ни за что не выиграть. Я женюсь на ней, и мне наплевать, что она надеется поправить дела своего папаши и надуть меня. И знаешь почему?
— Ты закончил? — процедил Леонардо, сдерживаясь изо всех сил: приспешник Николини стоял совсем рядом.
— Потому что я люблю ее и могу добиться своего. Ты не должен да и не посмеешь видеться с ней снова, кроме тех часов, когда она будет позировать тебе для портрета. И уж будь уверен, я позабочусь о достойном сопровождении. Попробуй только встретиться с ней — и я уничтожу тебя. Убью, если в том будет нужда. Все, чего ты сможешь добиться, — это причинить боль Джиневре, сделать ее пленницей в собственном доме, и это будет мой дом. Ты понял?
— Надеюсь, сударь, вы простите меня, — громко сказал Леонардо, как мог достойно прерывая это унижение, — но мне надо кое-что сделать для мастера Андреа.
Он двинулся прочь и тут же наткнулся на Зороастро, который смотрел на него и слегка усмехался, как бы злорадствуя. Однако это выражение мгновенно сменилось участием.
— Ты должен быть поосторожнее, Леонардо, — сказал Зороастро.
Леонардо силился сдержать слезы гнева и отчаяния.
— Ты о чем?
— Я не мог не услышать твоей беседы с мессером Николини.
— Скажи лучше, не мог не подслушать.
— Ты — мой друг. Я беспокоился…
Тосканелли прервал этот разговор, позвав Леонардо, и тот, извинившись, отошел к своему старому учителю, рядом с которым стоял темноволосый тонкогубый мальчик.
— Приятно видеть тебя таким бодрым, — сказал Леонардо, но голос его прозвучал бесцветно и пусто.
— Зато ты, кажется, увидал одного из тех духов, которых так неумело защищал мессер Николини, — заметил Тосканелли. — Твое счастье, что академики обычно куда более искушены в риторике и логике, чем в применении грубой силы.
Леонардо криво усмехнулся. Ему отчаянно хотелось остаться одному, чтобы прийти в себя, но он постарался сосредоточиться на пустячном разговоре с Тосканелли и забыть о своем унижении. В конце концов, Тосканелли был великим человеком, заслуживающим всякого уважения. Леонардо ничего не знал бы о географии небес и мира за пределами Флоренции, если бы не этот старик.
Ему надо поделиться с кем-то, но с кем?
Джиневру, скорее всего, стерегут так хорошо, словно она уже не здесь, а в одной из башен дворца Николини. Можно бы поговорить с Сандро, но позже.
— Я хочу представить тебе молодого человека, с коим у тебя много общего, — продолжал Тосканелли. — Его отец, как и твой, нотариус. Он вверил Никколо моему попечению. Никколо — дитя любви, как и ты, и удивительно одарен в поэзии, драматургии и риторике. Интересуется он всем, вот только, кажется, ничего не в состоянии завершить! Но в отличие от тебя, Леонардо, он — молчальник. Верно, Никколо?
— Я вполне могу разговаривать, мессер Тосканелли, — сказал мальчик.
— Как тебя зовут? — спросил Леонардо.
— Ах, простите мою невоспитанность, — вмешался Тосканелли. — Мастер Леонардо, это Никколо Макиавелли, сын Бернардо ди Никколо и Бартоломеи Нелли. Возможно, ты слышал о Бартоломее — она пишет религиозные стихи и очень талантлива.
Леонардо поклонился и сказал с толикой сарказма:
— Знакомство с вами, юноша, — честь для меня.
— Я хотел бы, чтобы ты занялся обучением этого юноши, Леонардо.
— Но я…
— Ты — одинокий волк, Леонардо. Тебе надо научиться щедро делиться своими талантами. Научи его видеть, как видишь ты, играть на лире, рисовать. Научи его волшебству и перспективе, природе света, научи, как держаться на улицах, как вести себя с женщинами. Покажи ему свою летающую машину и наброски птиц. И могу гарантировать, что он в долгу не останется.
— Но он еще мальчик!
— Мессер Тосканелли, — сказал Никколо, — думаю, будет лучше, если я просто останусь здесь и постараюсь быть полезным мастеру Верроккьо.
— Что? — спросил Леонардо.
— Я договорился с мастером Андреа, что мальчик на несколько месяцев останется здесь. От меня он узнал довольно, но его талантам, чтобы раскрыться, нужна публика. Мой дом для него — слишком одинокое место.
— Но у тебя же бывают все.
— Я заберу его, когда ты покажешь ему жизнь. Ему нужно больше, чем книги и карты. Ты сделаешь это?
— Это может быть опасным для него.
Тосканелли откинулся на глиняный кувшин Верроккьо.
— Вот и ладно, — сказал он, улыбаясь так, что стали видны дыры от двух потерянных зубов. — Но учти, молодой человек, этот юнец владеет мечом не хуже тебя. А теперь поговори с ним.
