миры пришли в согласие, ему от этого было тепло и спокойно. Но он ещё не знал, что любое согласие миров — иллюзорно. Не знал, пока не понял, что придуманный мир начал затягивать его слишком сильно — так, что он стал допускать ошибки в наборе.
Это было страшно. Его пробивал холодный пот. Это были бы неправильные книги. Книги, которыми он не мог гордиться, но книги, которых он начал бояться. И хотя ошибки его были выловлены раньше, чем книги были отправлены в печать или даже сшиты, ему был вчинён штраф. Неправильные страницы надо было пускать заново.
С тех пор Семён стал меньше читать. Врождённой грамотности у него не было, как и стройной памяти на все правила: но он запоминал рисунок слова, и, если букв недоставало или было много, он мог это всё увидеть, не читая текста.
Так слова для него навсегда превратились в картинки. В свободное время он начал их рисовать. Больше всего ему нравились слова, в которых был баланс букв, тянущихся вверх, и букв, имеющих хвосты, свисающие вниз. Например, «улыбка», «улов», «барышня», «вера». Потом вместо букв он начал просто рисовать. Это нравилось ему ещё в училище, но там словно было слишком много каких-то мыслей, идей, понятий, которые надо было осмыслять и запоминать, слишком много чувств других детей, которые надо было анализировать. Дома была мать — ходившая печальной чёрно-серой тенью. Дома был отец — по шагам которого в прихожей надо было понять его состояние и настроение. А тут оказалось пусто.
Оказалось, что для рисунков нужна была только пустота, лёгкая скука. Он купил себе набор карандашей и красивый, толстый альбом для рисования. И хотел купить обтянутый плотной кожей дневник. Для дневника он пошёл в «Мюр и Мерилиз». Это был магазин в самом сердце города. В нём было столько воздуха и света, пролетающего сквозь огромные сверкающие окна, и казалось, что там всегда пожар. Восемнадцатилетний Семён долго стоял и смотрел на игрушки. Это было ему не по возрасту, и не по карману, и вовсе, если подумать, не нужно, но смотреть на них было приятно. На него со стеклянных витрин смотрели фарфоровые личики — куколки-барышни, куколки-младенцы. Говорили — иди отсюда, ты мальчик, не смотри на нас, ты нам не пара. Даже кукла-невеста, продающаяся с полным гардеробом, смотрела на него с безразличием. Жених ей нужен был кукольный, аккуратно подстриженный, в пригожем костюме.
«Ну не хотите, так и не буду. Больно вы нужны мне, фарфоровые кокетки».
А вот перед заводными животными он надолго остановился. Набор лошадок, у которых была коробка-стойло, привлёк его внимание. Кони были разные: вороной, буланый, соловый. Красивые лошади с тонкими нервными ногами. Деревенские кони были совсем не такие. Заводная собака тоже была ничего, но больше всего Семёну понравилась муха. Заводная муха, с пол-ладони величиной, с позолоченными кончиками лапок. Вот такую муху Семён бы себе хотел.
Но в итоге он гордо прошёл мимо. «Смотри, муха, я человек, и у меня есть воля. Я не поддамся на твои соблазны». Муха будто пошевелила лапками: «Ты меня ещё вспомнишь, мальчик».
Она оказалась права — первым, что он зарисовал в своем альбоме, была муха (а дневника он так и не купил). Но, подумав, этот листок он вырвал. Потом пошёл последовательно. Рисовал:
Дерево (дуб).
Цветок (розу).
Животное (оленя).
Птицу (воробья).
Потом начал рисовать всё без разбору, больше, больше.
Скоро об этом стало известно всей типографии. Семён, впрочем, особо не стеснялся. Его не трогала реакция людей на рисунки, он относился к ним очень легко. Почеркушки, не творения. К ним и требований не было. В какой-то момент, как-то неожиданно для него, оказалось, что он хорошо рисует виньетки и оформления страниц. Иногда его как оформителя предлагали заказчикам печати, но заказчики брали редко, неохотно.
Заказы денег Семёну не приносили (их можно было бы пересчитать по пальцам), но рисовать узоры ему нравилось, и он продолжал это делать. К тому же виньетки подбадривали поэтов — им он обычно рисовал бесплатно. Приятно было видеть, как поэты улыбались на доброту.
Однажды к ним в типографию пришёл тучный, важный человек. На лбу его был пот, несмотря на начало зимы — уж больно жаркая у него была шуба. Он остановился возле входа. Потом резко присел, почти обрушился на лавку, пытаясь отдышаться, промакивая батистовым белым платком лицо. Его встретил сам управляющий, принял шубу, передал рабочему дальше, подал стакан воды.
— Воздуху, — сказал человек, — воздуху мало.
Семён, случайно оказавшийся рядом, побежал, открыл настежь дверь: злая зимняя стужа ворвалась в прихожую, обдала ледяным холодом, прокралась под рубаху Семёна, защекотала. Но мужчине, кажется, стало лучше. Его жирная грудь вздымалась и опадала не так часто.
— Хороший мальчик, — свистяще сказал человек. — Я что-то вас не помню, вы кто?
— Это Семён Костин, наш разнорабочий, — сказал управляющий. — Ну и виньетки рисует.
Человек перевёл взгляд с одного на другого.
— Да? Покажите-ка, — сказал тучный человек.
Семён заметался:
— Сейчас, я сейчас!
Зайцем метнулся к станкам, хотел достать образец книжки, которую украшал, но книги не было, её куда-то убрали. Подпрыгивая на месте — важный человек, а ждёт! ждёт! — схватил свой альбом и вернулся с ним в прихожую.
Человек некоторое время полистал альбом. Взгляд у него был не особенно заинтересованный, но альбом как будто был ему нужен для того, чтобы окончательно прийти в себя, как будто он уже мог, но ещё опасался встать и идти.
— А у вас неплохо получается, — сказал наконец человек, потом добавил управляющему: — Ему бы дальше учиться.
— Он и так научится, на наборщика, — ответил управляющий.
Человек не поворачивал головы. Левый глаз его косил, и Семён не мог понять, куда он смотрит. Кажется, он смотрел на юношу здоровым глазом… Или наоборот — больным?
— Вот что, — наконец решил он, — далеко от кабинета Ивана Николаевича не уходите пока что. Надо поговорить.
Семён, зардевшись, кивнул. Пошёл к своему станку и всё прислушивался к происходящему. Тучный человек вместе с управляющим медленно прошли в кабинет к владельцу типографии.
Семён спросил у Ефима, почему-то шёпотом, хотя все уже ушли и никто не смотрел на него:
— Кто это был?
— Купец первой гильдии Наносов, — сказал Ефим. — Они с хозяином большие друзья. Вот, приехал каталог заказывать, заодно и пообщаться.
Управляющий вдруг высунулся из-за двери, нашёл взглядом Семёна и поманил рукой. Семён пригладил пятернёй непослушные русые кудри и зашёл. Кабинет был красивый добротный, слегка старомодный, но сделанный с каким-то извечным вкусом. Семён с
