из-за одного Семёна. Так что он пошёл.
Он шёл по дороге из жёлтой пыли, по раскидистому полю, и казалось ему, что душа его парит над этой дорогой и всем этим полем, что она очень широка и высока. Душа была прозрачна и легка. Она могла растягиваться в бесконечное пространство и заполнять собой всё. Душа могла сжиматься так, чтобы проходить игольное ушко. Ни то ни другое не составляло для неё труда. Семён жил в Твери, в Российской империи, империя была широка, и душа тоже была широка: души должны были покрывать пространства, осваивать, переваривать и подчинять себе бездны.
Душа была и так широка, но сейчас, в поле, и вовсе развернулась. Семёну было радостно идти по дороге. Он чувствовал, как отзываются его ноги на предстоящий долгий путь, как его молодое и горячее тело готово к бегу.
Он был один — а ведь он любил быть один и думать только свои мысли, а не чужие. Семён был далёк от мнения, что чужие мысли проще, чем его. Но когда их мысли выходили на поверхность, они, как ангелы, спускающиеся с неба, постепенно теряли сияние и мощь и становились прозрачными и очень простыми, и даже иногда запачканными. Мысли самого Семёна вели себя так же, и то, что он мог сказать, было бледной тенью того, что он мог подумать. Поэтому он больше любил думать, чем говорить.
Он шёл по жёлтой пыльной дороге, и дорога была бесконечной. Она начиналась откуда-то с незапамятных времён и опутывала весь мир, и нельзя было ей найти начала, и не было ей конца. Она была проложена естественно, то есть очень разумно и просто, но возле холма пересекалась с другой и делала резкий поворот.
Душа Семёна, видящая всё с высоты, почему-то отказывалась туда смотреть. Как будто там был какой-то туман. Душа испугалась и нырнула обратно в тело. Семён подошёл ближе, ещё не видя, но предчувствуя что-то очень страшное. Он увидел людей, нескольких мужиков, нет, мужчин… И там женщина, лежала женщина…
Это всё не происходило.
Нет.
Это было не по-настоящему.
Нет.
Этого не было.
Нет.
Странное дело — племянник добрался до дома только к вечеру. Калитку уже шли запирать, как вдруг увидели Семёна, стоящего на улице. Он никуда не шёл, вообще не двигался ни туда ни сюда, просто стоял и смотрел в пустоту. Тётка заподозрила неладное, выбежала на улицу, схватила его за рукав и потащила с собой в избу. Семён шёл послушно, охотно, но молча и как-то неловко.
— Может, ему по голове дали? — спросила старшая тёткина дочь.
Но беглый и беспощадный осмотр Семёна дал понять, что никаких следов насилия и борьбы, ударов или ран на нём не было. Тетка, обмирающая от ужаса: «Что я скажу его матери, зачем я вообще попросила его одолжить, зачем, зачем», — затрясла его и запричитала: «Ну ведь не девочка, что могло случиться? И вообще, что ты молчишь, когда все за тебя так переживают?»
Семён моргнул и сказал:
— Извините. Со мной ничего не случилось. Все хорошо. Давайте ложиться спать.
Но, хоть он и повернул голову к тётке, смотрел куда-то мимо неё. Наконец угомонились. Семён лежал на печке, рядом с ним раскинулись двоюродные братья. Белые стриженые головы торчали из-под одеяла. Братья походили на матрёшек, разложенных вдоль, мал мала меньше — и все одинаковые. Они были ещё маленькие, от семи и младше. Только старшему было одиннадцать. Брат был младше, но при этом более умелым, чем Семён. Он знал, как чистить лошадь и как её запрягать. Как пахать на этой лошади. Как жать пшеницу и рожь. Семён тоже это знал, но делал плохо, а братьины движения были уже мужицкими, взрослыми, пусть иногда ему не хватало силы.
Семён умел другое. Семён умел читать и считать. Семён всё знал о кирпичах. Семён обладал даром, великим даром чуткого сердца — что причинял ему прежде только страдания.
Но тут, в деревне, знания Семёна вдруг перестали что-то значить. Семён был городской. То, чем он гордился, то, к чему он стремился, — стало совсем ненужным. А нужным стало что-то другое, чем он не владел. Слонялся, бесполезный переросток, полумужчина, неловкий, как ребёнок. Отчаянно желал быть полезным, но выходило плохо.
Через всю жизнь потом пронёс это чувство: чувство своей несостоятельности, недостаточности.
Но сегодня Семён смотрел в потолок и ничего не видел. Он не видел потолка и не видел белоголовых братьев. Он пожалел о своём решении, о том, что сотворил сам с собой, убежав от дороги, увидев ужасное — за ним никто не гнался. Он сразу пожалел о своей клятве и своём деянии, но пути назад не было. Ему теперь придётся с этим жить.
Встали обычно, рано, ушли сразу в поля, работать. Семён работал хуже всех, хуже обычного даже, и тётка в конце концов не выдержала, закричала на него в сердцах, что он только портит всё, что руки его растут не из того места и, коли он дальше так работать будет, надо его в соседнюю деревню отдать, там все такие.
— Простите, — сказал Семён. — Я плохо вижу. Но я приспособлюсь. Обязательно. Я постараюсь сделать это быстрее.
— Малахольный он какой-то, — сказала старшая сестра брату, но голос не понизила, слышно было всем.
Вся семья была с этим молчаливо согласна. Семён рассмеялся от облегчения. Слово было найдено. Он был определён. Ему дали название. То, что заключало в себе самого Семёна, — заключалось в одном слове отроковицы. Ему не надо было больше мучиться собой, задаваться вопросами, страдать и дрожать. Он был — малахольный. Ему теперь осталась сущая малость — прожить эту жизнь, но, по сравнению с тем, что он понял, узнал про себя — это казалось несложной задачей.
— Спасибо, — сказал он сестре.
Она вдруг жутко покраснела и ощерилась:
— Ой, какой важный! Я что, что-то не так сказала?
— Нет-нет, — ответил ей Семён, но дальше решил не продолжать. Продолжать было незачем.
Он пробыл у них ещё семь дней. Шёл в воскресенье вместе с ними в деревенскую церковь, в школу при этой церкви. Тверской храм был белым, блестящим, как первый снег. Сельская церковь была очень тёмная, как древняя старуха. Все лики покрылись копотью, пожелтевшим лаком и чадом свечей, людским страданием. Но Богородица была такая же, как та, что была дома, и та, что была в городе.
— Дорогая Дева, — сказал ей Семён, — я взял придорожный камень. Я выколол себе сначала левый глаз, а после и правый.
