и чаровала огромная таинственная стихия моря. В душе были восторг и умиление. Будто сливались они с какой-то неразгаданной мировой тайной. Всем очарованным сердцем чувствовали могущество и силу Божества, отблеск какой-то неисследимой предвечной тайны, отблеск Творца, создавшего Вселенную.
«Ни одной мысли не таят друг от друга»… Аликс высказала это суждение как ее общий идейный взгляд на взаимоотношения близких людей. Но это прозвучало для жениха как напоминание. Ему захотелось тотчас же все рассказать Аликс, исповедаться перед ней в своей прошлой жизни. Николай Александрович лишь одно мгновение колебался: а не огорчит ли он своим сознанием невесту, не нанесет ли он ей рану; не лучше ли обождать? Но он не удержался на этой мысли и сказал:
— Аликс, ты такая чистая и непорочная, что мне хочется очень сильно, какое-то непреодолимое чувство подсказывает мне… Одним словом, я хотел бы тебе рассказать о моей прошлой жизни то, чего ты не знаешь. Я не хочу ничего скрывать… Но, может быть, это тебя огорчит…
— Мой дорогой, милый Ники. Это меня не огорчит. Мы каждый год ходим к исповеди; несем наши сокровенные и тайные грехи в надежде, что милосердный Господь все простит. Наоборот, я хочу, чтобы твоя душа всегда была открыта передо мною, как и моя перед тобою. Говори и ничего не бойся.
Ободренный жених поведал о своих невинных амурных прегрешениях. А когда он кончил рассказ, Аликс ему сказала:
— Обожаемый, бесценный мальчик, да благословит тебя Господь. Что прошло — прошло безвозвратно и не вернется вновь. Будущее скрыто для нас, и только настоящее мы можем считать своим. Так сказал один очень умный человек. Говори мне обо всем, душка. Смотри на меня как на частицу тебя самого. Мой единственный, любимый…
А на другой день, вероятно, чтобы окончательно покончить с вопросом о сделанных признаниях, Аликс написала в его дневнике, на странице от 8 июля:
«Мой дорогой мальчик, никогда не меняющийся, всегда преданный. Верь и полагайся на твою девочку, которая не в силах выразить словами своей глубокой и преданной любви к тебе. Слова слишком слабы, чтобы выразить любовь мою, восхищение и уважение; что прошло, прошло и никогда не вернется, и мы можем спокойно оглянуться назад, — мы все на этом свете поддаемся искушениям, и в юности нам трудно бывает бороться и противостоять им, но, как только мы раскаиваемся и возвращаемся к добру и на путь истины, Господь прощает нас. „Если мы каемся в наших грехах, Он милостив и нас прощает“. Господь прощает кающихся. Прости, что я так много пишу, мне хотелось бы, чтобы ты был во мне вполне уверен и знал, что я люблю тебя еще больше после того, что ты мне рассказал. Твое доверие меня глубоко тронуло, и я молю Господа быть всегда его достойной. Да благословит тебя Господь, бесценный Ники».
Николай Александрович остался очень доволен и собой, и Аликс. Собой — потому, что все рассказал, поступил честно и благородно; об Аликс он подумал: какая большая душа. Она поняла, что все его прошлое было лишь мимолетное и бесследное, а настоящая, большая, сильная любовь — только к ней…
Принцесса Алиса была женщина своеобразная. Она имела, конечно, и все те черты, которые присущи большинству девушек: стыдливость, скромность, любовь к красоте, уюту и чистоте, духовное благоухание, поэтическую мечтательность и томление по мужчине. Она была изящна в словах, в движениях, в жестах и в платье; очарование ее девственности можно было бы сравнить с прелестью распустившегося на ранней заре цветка. Духовно и физически, как и все девушки, она тянулась к мужчине.
Но вместе с этим у нее были свои собственные качества, собственные чувства, сложившиеся и образовавшиеся под влиянием той обстановки, в которой она росла. Маленькая девочка после смерти матери была взята бабкой к английскому двору, где царствовал культ вековых традиций, старинных обычаев и строгой пуританской морали. Она была любимицей бабки — королевы Виктории, женщины умной, властной, сильной, волевой и во многих отношениях замечательной. Под ее непосредственным, неотразимым влиянием развивался характер молодой принцессы.
С ранних лет Аликс приучилась к труду, к деловой серьезности и к порядку. Нравственные начала и крайняя религиозность пропитали ее душу. Она соединила пылкость страстной натуры с деловым спокойствием, духовный мистицизм — с жизненным реализмом, скромность — с властной гордостью.
Принцесса хотела видеть в будущем муже человека, который бы отвечал ее духовным запросам. Найдя такого человека, она отдала ему всю свою душу. Любовь к Ники поглотила все ее чувства; он стал для нее бог и кумир, источник ее земного счастья. Все ее письма, все сделанные ею записи в дневнике жениха говорят только об этом.
«Я твоя, будь в этом уверен. Ты пленен в моем сердце, и ключик затерян, и ты всегда останешься там, дорогой Ники»… «Мне снилось, я любима, и, проснувшись, убедилась в этом наяву и благодарила на коленях Господа!»… «Всегда верная и любящая, преданная, чистая и сильная, как смерть»… «Почему я не могу на этом чистом листе написать одно слово: СЧАСТЬЕ»… «Верная, всегда ожидающая, всегда любящая, всегда открывающая к тебе простертые объятия»…
Мистицизм, влечение к загадочному, таинственному и неведомому были ее нормальными свойствами. Она воспринимала мир не как обыденность, к которой люди привыкли, но как нечто, полное тайн. Как-то раз они сидели вдвоем. Николай Александрович делал записи в дневник. Она смотрела на него восторженными, ласковыми, преданными глазами. В мрачном Виндзорском дворце часы пробили полночь. Аликс с милой улыбкой взяла книжечку у жениха и, продолжая прерванную строчку, написала по-английски:
«Бьют часы на крепостной башне и напоминают нам о каждом преходящем часе, но время, вдаль уходящее, пусть не смущает нас, ибо время может уходить безвозвратно, но любовь остается; я ощущаю, как ее поцелуи горят на моем разгоряченном челе. Если нам суждена разлука, но зачем же сейчас!.. Не сон ли это? Тогда пробуждение будет страданием; не буди меня, дай мне дальше дремать».
В один из «дивных вечеров», когда Николай Александрович «умирал от любви к ней» (его выражение), они сидели у раскрытого окна. Смотрели на небо, усеянное звездами. Одни звезды сияли ярко, ровно, другие мерцали переливающимся светом, будто горели, и пламя, казалось, то вспыхивало, то затихало, как живое, непонятное, таинственное. Разными были оттенки пламени: то синевато-фосфорные, то красноватые, как свет малиновой лампадки.
— Гори, гори, моя звезда, звезда любви моей блаженной, — полудекламируя, полунапевая, в упоении, в восторге произнес жених. В это время по небу, чертя
