— Вы так богаты, Стэфани, — Эндрюс Блэкфорд, не получив ответа у Фархшема, опять обратился к Стэфани, — что каждый порядочный человек, приближаясь к вам, чувствует себя авантюристом.
— Авантюристом?
— Именно, авантюристом. Вы не понимаете, что испытывает мужчина, который обнимает вас, имея на счету какие-то жалкие полторы сотни, а женщина в его объятиях — три четверти миллиона только на булавки. Миллион для нее — это мелочь, с которой она чувствует себя нищей.
Стэфани засмеялась своим каким-то особенным грудным смехом, как смеются, когда хотят кого-нибудь унизить и оскорбить:
— Но вы также, не способны понять, что чувствует женщина в объятиях мужчины, которого, как ей известно, она может купить хоть десять раз, не переплатив при этом лишнего.
— Я думала продаются только женщины, — с интересом вступила в разговор Патриция, чтобы напомнить, что и она здесь находится.
Стэфани посмотрела на нее, как бы вспоминая: а это кто такая и повернулась опять к адвокату, но Патриция ответила:
— Мужчины продаются гораздо чаще, милочка, но не за колготки.
Эндрюс Блэкфорд заинтригованный и заинтересованный, не отставал от Стэфани:
— Вы поможете мне поместить мои полторы сотни, если я их вам дам?
— Не стоит труда, Эндрюс. Человек, который делает операций меньше, чем на семьсот тысяч в неделю…
— Семьсот тысяч?!
— Да, меньше чем семьсот тысяч в неделю, на бирже ничего не заработает. Не суйтесь в денежные дела. Эндрюс, вы ничего не понимаете в них. Я предоставляю вам все, что нужно.
— Как вы сказали?
— Я этим займусь сама.
— Нет, увольте. Это не про меня!
— Не понимаю?
— Что тут понимать: я перестал бы себя уважать. Предпочитаю позволить себе роскошь бедняка — платить за ваши билеты в театр, за обед в «Рице» и одалживать вам те небольшие суммы, которые вам необходимы, когда мы бываем вместе.
Все с заинтересованным вниманием поворачиваются к Стэфани, как будто увидели другую женщину. Она предстала перед ними с новой, присутствующим неизвестной стороны.
— Ты берешь у него деньги, Стэфи? — Джон Фархшем даже попробовал привстать на стуле, но тот подозрительно скрипнул, и он тихонько опять сел, но продолжал смотреть на Стэфани каким-то новым взглядом, как будто перед ним была другая женщина. — Этого не может быть!
— А что тут такого?
— Ты?!
— Да, я. Все правильно. У меня никогда не бывает карманных денег. Я, вероятно, дорогой Эндрюс, вытянула у вас целые миллионы небольшими банкнотами. Я распоряжусь, чтобы мои банкиры открыли вам счет на каких-нибудь пару тысяч.
Эндрюс Блэкфорд с некоторым снобизмом поклонился в сторону Стэфани и слабо возразил:
— Нет, нет, что вы. Мне нравится одолжать вам пятерки из моих небольших ресурсов. Но так как это быстро, даже угрожающе быстро, истощает мои скромные доходы, то честно сознаюсь, что хотел бы научиться у Джона искусству превращать сотни в десятки тысяч.
Стэфани походила по кабинету и остановилась около Эндрюса Блэкфорда. Она с сожалением посмотрела на него и решила открыть всем карты мужа.
— Его пример, дорогой Эндрюс, вам ничего не даст, к сожалению. Джон — одно из удивительных чудес природы, а в вас нет ничего чудесного, кроме вашего отменного аппетита.
— Вы всегда так считали?
— Без сомнения.
— А я вот сомневаюсь.
— Не надо, Эндрюс.
— Сядь, Стэфи, а то у всех болит голова, когда ты ходишь, как маятник.
— Потерпите. А я все же расскажу о тебе, Джонни.
— Твое дело.
— Так вот, слушайте. Случилось так, что каждый год в день рождения бабушка дарила ему пластинку с записями знаменитого тенора Энрико Карузо. А природа в минуту одного из своих великих капризов наделила Джона по совершенно необъяснимым причинам звучным голосом, почти сверхъестественного диапазона. Он берет такие высокие ноты, которые не может взять ни один смертный. Он обнаружил, что может без труда имитировать самые высокие ноты и все записи на пластинках и решил, что составит себе состояние как оперный тенор. Первое, что он сделал, дал половину денег директору какой-то захудалой труппы, который совсем разорился и был при последнем издыхании, а тот позволил ему выступать в одной из самых последних ролей Карузо. Он даже взял меня на этот спектакль.
— И что?
— А ничего!
— Я пел…
— Как ты пел, Джонни?
— Это не моя вина. Я могу перепеть Карузо.
— Что же случилось?
— Все это была интрига, — со спокойствием сфинкса, сказал Джон Фархшем. — Постоянный тенор этой труппы — свинья. Сам он не может взять си бемоль, не вывихнув себе при этом шею. Но он нанял кучу разных мерзавцев, а те забрались на галерку и освистали меня.
— Бедный Джонни.
— Молчите, «ангел хранитель»!
— Стэфи…
— Я Стэфи, и я расскажу, как было в самом деле. Суть в том, что природа одарила тебя потрясающим голосом, но нечаянно забыла одарить хотя бы минимальным слухом. Реветь ты можешь громче, чем стадо в несколько тысяч голов, а вот поешь, по меньшей мере, на четверть выше или ниже, чем надо.
— Говорю тебе, это была интрига.
— Не дури, милый!
— Стэфи, ты несправедлива.
— У себя в ложе я хохотала так, что свалилась на пол в форменной истерике. Зрители свистели и шикали, но их не было слышно из-за твоего рева.
— Ты сегодня так груба, Стэфи.
— Груба? Это что-то новое. Вспомни, как хористы утащили тебя со сцены, а местный тенор закончил спектакль, после чего выяснилось что директор труппы сбежал, прихватив мои деньги и оставив труппу без гроша. Примадонна оглохла на левое ухо — ты ревел в него изо всей силы.
— И что?
— Очень грустно. Мне пришлось уплатить актерам жалованье и распустить их.
— Говорю тебе, это была интрига.
— Опять — интрига.
— Почему людям не нравится мое пение? Я пою громче любого тенора и могу брать более высокие ноты.
— Джонни, нельзя противостоять интриге, если в ней участвует весь мир.
— Ладно, пусть будет по-твоему.
— Вот и молодец.
— И все же, — настаивал, Фархшем, — у меня есть голос и сильнее, чем у того плюгавенького тенора.
— А каким образом вы сделали свои пятьдесят тысяч!
Этот вопрос больше всего волновал Эндрюса Блэкфорда, и он продолжал настаивать, чтобы Фархшем или Стэфани обнародовали свой секрет.
Стэфани с презрительной миной отворачивается от Фархшема, но царственно разрешает ему изложить эту постыдную историю.
— Я не могу рассказывать об этом, но Джон, по-моему, гордится этим поступком. Пусть сам и расскажет.
