— Я не виноват.
— Как всегда.
— А что было делать? Слон заболел гриппом. Министерство здравоохранения запретило представления и не разрешило мне переехать в другой город, потому что животные могли стать переносчиками ящура.
— И это все?
— Все, — грустно заключила Стэфани. — Как бы там ни было, а его пятьдесят тысяч принесли моему капиталу не прибыль, а четыреста фунтов убытка.
— А вы ждали доходов?
— Да. Достойных принца и героя, а мне пришлось содержать червяка. А теперь вот вдобавок имеет наглость требовать развода.
— Ничего подобного, — возразил Фархшем. — Я ничего не требовал. Это предложил господин поверенный. Разве я могу позволить тебе развестись со мной?
— И почему ты не хочешь разводиться?
— Пока я твой муж, у меня солидное положение в обществе, и торговцы предоставляют мне солидный кредит.
— В том числе на колготки.
Патриция расплакалась, захлюпала носом и с мольбой посмотрела на свое божество:
— О! Так это она за них платит?
— Не огорчайся, дорогая, — ласково подался в ее сторону Джон Фархшем. — Я доказал, что умею делать деньги, когда нужно. Я опять сделаю их и на собственные деньги куплю тебе столько колготок, сколько ты захочешь. Не плачь, дорогая, не плачь, вот увидишь, вот увидишь.
Смех Стэфани заставил Джона отпрянуть от Патриции.
— Ого! Они полагают, что уже поженились?
Джон посмотрел в сторону поверенного и тот поспешно стал ему объяснять:
— Вопрос о разводе решать не вам, господин Фархшем. Миссис Фархшем может развестись с вами, не взирая на ваше согласие или несогласие: ваша жена может доказать, что недавно вы покинули ее и нашли себе прибежище в объятиях мисс Смат. Суд, несомненно, выскажется в пользу мисс Фархшем.
Встрепенувшись и собравшись с духом, Патриция Смат приготовилась серьезно заявить о своем присутствии, но обращалась только к адвокату:
— Ну и пусть разводится. Я сумею содержать Джона, пока он снова не разбогатеет. Мне просто противно и больно смотреть, как вы все на него нападаете. Это так немилосердно. А жена с ним обращается, как будто он грязь у нее под ногами, как вредное насекомое. Интересно, кем бы стала она сама, если бы отец не оставил ей денег?
Все присутствующие по-разному смотрели на Патрицию: Джон Фархшем — с обожанием, Джулиус Сэдверборг — с любопытством, Эндрюс Блэкфорд — с удивлением, а Стэфани решила все же ей ответить. Она помолчала, улыбнулась, но заговорила вполне серьезно:
— Милейшая Бесколготочек, без денег любой из нас ничто. Этому научил меня мой дорогой старик миллионер, папочка. «Держись за деньги, — говорил он, — остальное приложится.»
— Только за деньги.
— Да, он утверждал, что так сказано даже в Библии. Я не проверяла эту цитату по Библии, но я верила своему отцу, и всегда придерживалась его советов. Он всегда был прав, даже когда ошибался. Я держалась за деньги, могла их умножить, рисковала, но разумно, десять раз взвесив свои поступки в отношении своего состояния и состояния своих детей. И собираюсь впредь этого придерживаться, держаться своих денег, этому учу и, надеюсь, не безуспешно, своих детей и близких.
— Богатство, богатство, а как же простой человек, у которого его нет и не будет? — Патриция с нескрываемым раздражением смотрела на свою соперницу, собираясь все же с ней вступить в неравную борьбу.
— Каждому по его возможностям. Что умеешь в этой жизни, тем и живи. И как я ни богата, я не могу простить Джону убыток в четыреста тридцать марок.
— Я тебе их верну, ты просто жадная тварь, — рассвирепел Джон Фархшем.
Патриция с обожанием взглянула опять на своего Джонни и всхлипнула:
— Конечно вернешь, милый, я продам свой страховой полис и дам тебе деньги.
— И вы готовы подтвердить это письменно, мисс Смат? — Стэфани была всегда очень серьезной, когда дело касалось денежных отношений.
— Готова.
— При поверенном?
— Хоть сейчас.
— А он согласен?
— Джон Фархшем уже готов был принять боксерскую стойку, но присутствие Патриции его сдерживало и как-то умиротворяло, но слова были злыми:
— Да постыдись хоть людей, свинья ненасытная! Ты сама во всем виновата!
— Я?!
— Ты, ты!
— В чем же?
— Кто заставил тебя продавать льва за тридцать долларов, он же стоил двести!
Адвокат всех слушал внимательно, но как только перепалка становилась угрожающей, старался ее остановить, усмирить и разговор направить в другое русло. Вот и сейчас, он постучал карандашиком по столу:
— Не будем уклоняться в сторону, господа!
— В сторону от чего? — настороженно обратилась к нему Стэфани, изучая своего поверенного любопытным взглядом — кого же он поддерживает — ее или своего друга? Чью сторону он собирается поддержать?
— От того, что вы можете, если захотите получить развод без проблем.
— Нет, я не хочу.
— Не хотите?!
— Не хочешь?!
— Да, не хочу! Вы думаете я позволю трепать свое имя по судам и печатать в газетах свой портрет рядом с портретом этой твари? Позволю, чтобы каждая паршивая газетка перепевала историю о том, как я опять потеряла голову и влюбилась? Мне стыдно даже своих детей, но они меня понимают.
— Всегда?
— Теперь.
— Почему теперь?
— Просто они уже достаточно взрослые, и у них тоже наступает пора испытаний и ошибок. Я много делала ошибок, но я умела работать над ними и хорошо их исправлять, никогда не падая духом. Я всегда руководствовалась чувством собственного достоинства, умом — это мне помогало. Ошибалась я только там, где был зов пола.
— Мы опять ушли от темы.
— Хорошо, хорошо! Кроме того, замужем быть почтенно, удобно, и есть какая-то защищенность. Это отпугивает ненужных мужчин. Это дает мне свободу, которой не было бы, будь я одинока. Я привыкла быть замужем, иметь мужа. Нет, я решительно не намерена разводиться с Джоном Фархшемом. Во всяком случае, до тех пор, пока не найду ему замену, которая мне подойдет.
— Это ваше твердое слово?
— Да.
— На сегодняшний день?
— Возможно.
Патриция, выдержав этот диалог, окрепла, приосанилась и не собиралась молчать.
— Вы все равно не можете с ним развестись без его согласия, мадам. Джонни слишком джентльмен, чтобы напоминать вам об этом.
— В вашем понимании, милочка.
— Не только. Но вы отлично знаете, что ваше собственное поведение не таково, что суд и огласка были бы вам на пользу.
— За меня вам не надо беспокоиться, я о себе позабочусь сама.
— Я и не беспокоюсь.
— Помолчите!
