Я глубже погрузила руки в широкие карманы плаща и двинулась к подъезду своего дома. Темные арки дворов провожали меня усыпленным взглядом бледных фонарей. Стрелки часов приближались к полуночи, но в доме было много ярко подсвеченных окон. Москва никогда не спит, а только на время погружается в полузабытье…
Этти задула двадцать три нежно-розовые свечки. Ее темные глаза, несколько мгновений назад отражавшие колеблющееся пламя свечей, радостно смотрели теперь на серый дымок, поднимавшийся к разноцветным воздушным шарам у самого потолка.
День рождения Этти проходил в одном из самых изысканных ресторанов Москвы – ее отец на подарки не скупился. Этти пригласила несколько университетских приятельниц – в остальном списком гостей занимались мама и дядя Этти, стремившиеся не упустить ни одного сына мало-мальски состоятельного человека.
Все вокруг было молочно-белым, воздушным, полным света. Трехъярусный торт стоял рядом со столом, а у торта переминалась с ноги на ногу Этти, пытаясь поровней отрезать первый кусок. Вокруг Этти крутилась Александра, счастливым взглядом наблюдая за сестрой. По правую руку от меня сидел Адонис, пучеглазый молодой человек лет двадцати четырех, сын хорошего друга отца Этти. Он часто обращался ко мне, стремясь блеснуть остроумием и эрудированностью, которые, несомненно, у него были, но я старалась как можно меньше на него смотреть – при виде чрезмерно прыщавого лица юноши у меня пропадал аппетит. Слева был более приятный субъект – довольно худощавый и несколько высокий, но менее прыщавый Глеб. Два раза он приглашал меня на танец и оба раза виртуозно танцевал на моих пальцах – я даже больше не пыталась оттереть пыль со своих лаковых туфель, подозревая, что царапины с них все равно едва ли можно будет убрать.
За столом сидело довольно много малознакомых мне людей, которые, как я успела понять и несколько удивиться этому, по большей части были приятелями дяди Павлы. Были тут и их сыновья. Я видела их первый раз в жизни, однако уже понимала, что было бы жестоко по отношению к моим скулам встретиться с ними когда-либо еще раз.
Один из них, невысокий и нескладный, на протяжении всего вечера заливал ближайших соседей по столу утомительными рассказами о своей работе, богатстве и потенциале. На вид ему нельзя было дать больше двадцати одного года, но рассказы его были рассказами прожившего трудную жизнь и состоявшегося в карьере человека, чей успех был абсолютной заслугой его самого, а не отца, сидевшего в противоположном конце стола в костюме за восемьдесят тысяч.
Другой, более упитанный, но уже несколько облысевший, молча уплетал салаты и мясные медальоны, не проявляя никакого интереса к окружавшим его людям, будто и вовсе сидел в какой-нибудь общественной столовой и стремился побыстрей разделаться с обедом, чтобы избавиться от наскучившей ему толпы посетителей.
Оба этих субъекта вызывали у меня смех, потому как, в отличие от них самих, каждый из их родителей мечтал женить своего сынишку на богатой и чудесной Павле. А она, красивая и достойная, возвышалась над всем этим столом, за которым собралось по меньшей мере пятьдесят человек, и улыбалась гостям счастливой и искренней улыбкой. А я про себя желала ей мужества и воли, чтобы суметь противостоять, возможно, одному из самых пагубных желаний ее родителей.
Звенели бокалы, играла музыка, сыпались поздравления, а я в замешательстве покусывала нижнюю губу при воспоминании о купленном наспех подарке, который лежал где-то среди моря цветов и коробок.
С головой погрузившись в захлестнувший меня круговорот работы и праздности, за прошедший месяц я ни разу не задумалась о подруге. Мы все реже встречались с ней по субботам, однако даже в эти редкие встречи мысли мои были далеко за пределами кафе Lilla rosso. Я слушала Этти, ее короткие и прерывистые рассказы об аспирантуре, незначительные упоминания о приятельницах и рассуждения на тему новых выставок и книг и мне становилось скучно с ней. Я невольно сравнивала Этти с Альбиной и находила, что различие между ними было подобно пропасти.
Главным и основополагающим отличием между ними была инициативность. Альбина не привыкла возлагать ответственность за принятие решений на чужие плечи – она всегда действовала в одиночку, самостоятельно обдумывая каждый свой шаг и никогда ни у кого не спрашивая совета. Она говорила, что путь к верному решению пролегает через шаткий мост над пропастью из заблуждений. Чужие советы и опыт всегда приводят к неминуемой катастрофе, потому как затмевают ясный взор сердца.
Этти же была истинным дипломатом, никогда не отстаивала своей точки зрения и никогда ни с кем не спорила. От полной инфантильности ее оберегала единственная черта, делающая ее исключительной, – Этти никогда не спорила, но и никогда не поступала так, как говорили ей другие. Да, Этти была человеком исключительно верным и удивительно настоящим, однако в ту осень я впервые усомнилась в истинности нашей дружбы.
Итак, я забыла об Этти. И только за несколько дней до ее дня рождения, когда она вручила мне конверт с приглашением, я с ужасом вспомнила о том, что у моей лучшей подруги скоро день рождения. И теперь я испытывала стыд при мысли о том, как Этти откроет небольшую коробку с подарочным изданием «Графини де Монсоро» ее излюбленного Дюма, как будет радоваться этому моему подарку и благодарить, как искренен будет ее восторг. А я буду улыбаться ей и, встречая ее нежные слова и взгляд, полный любви, много говорить о дружбе, которую я чуть не предала.
Когда празднование дня рождения подошло к концу и гости стали собираться домой, передо мной внезапно вырос Глеб, сияющий и полный решимости.
– Позволь тебя проводить? – сказал он, вопросительно глядя на меня своими бледно-голубыми глазами.
– Конечно, – улыбнулась я. Был третий час ночи, и я была не против, чтобы меня довезли до дома.
Оставшиеся гости высыпали на улицу и постепенно стали расходиться к припаркованным у ресторана автомобилям. Попрощавшись с Этти и расцеловав ее в обе щеки, еще раз поздравив с праздником ее родителей, которые с виду казались самыми милыми людьми на свете, я прошла за Глебом к черному «фольксвагену».
Ночь была холодная. Дома безмолвно темнели в черных дворах. И только огненная река мокрого асфальта на Садовом кольце переливалась редкими проблесками автомобильных фар.
Какое-то время Глеб молчал, не отрывая взгляда от дороги. Я бесстрастно смотрела на пролетающие мимо и исчезающие позади фасады темных домов с горящими на них вывесками кафе и бутиков. Яркие вывески эти на темных домах смотрелись неестественно и даже несколько пугающе, будто вывески эти – все, что осталось от исчезнувшего человечества.
Легкое мерное гудение автомобиля убаюкивало меня, ноги ломило от каблуков – хотелось побыстрее скинуть туфли. Дыхание мое становилось ровнее и реже, сердцебиение постепенно успокаивалось, будто организм помимо моей воли медленно засыпал.
– Не против, если я разуюсь? – вздохнула я, когда держать ноги в неестественно согнутом положении стало совсем невмоготу, и, не дожидаясь утвердительного ответа, который последовал сразу же, стянула узкие туфли. Ноги приятно заныли, так что я вытянула стопы и пошевелила пальцами, после чего обмякла на сидении.
– Так лучше? – усмехнувшись, спросил меня Глеб.
– Еще бы, – вскинула брови я.
– Неплохо, что завтра выходной, правда? – Глеб выглядел несколько возбужденным и счастливым, будто несколько минут назад ему сообщили о чем-то невероятно замечательном.
– Выходной – это всегда неплохо, – пожала плечами я. Мой язык едва шевелился, а глаза слипались, так что какой-либо диалог для меня был настоящим мучением.
– Что будешь делать завтра?
– Наверное, отсыпаться, – натянула улыбку я, искоса глядя на Глеба. Его отчаянные попытки завязать со мной диалог почему-то раздражали меня. Наверное, потому, что он производил впечатление совершенно тихого и неразговорчивого человека, и эта его внезапная разговорчивость выглядела неестественно и навязчиво.
– Да, после сегодняшнего, наверное, всем не мешало бы хорошенько выспаться, – его худощавое лицо вновь исказилось в улыбке.
– Да уж, – еле слышно протянула я.
– А вы давно дружите с Павлой? – после короткого молчания спросил Глеб.
– Пять лет.
– Мой отец работает вместе с ее дядей, – отвечая на вымышленный встречный вопрос, произнес Глеб. – А ты где работаешь? – вдруг спросил он, бросив на меня короткий счастливый взгляд.
Я глубоко, прерывисто вздохнула.
– Мне вот сюда, – сказала я, выпрямившись и указывая на поворот к своему дому. Я быстро натянула на ноги туфли. – Останови здесь, пожалуйста.
«Фольксваген» остановился в темном переулке, освещенном бледным шаром фонаря. Поблагодарив Глеба за то, что он подвез меня, я вышла из автомобиля и захлопнула дверцу.
