Вскоре Оноре стало мало ежедневных послеобеденных визитов к де Берни. Узнав, что месье де Берни любит играть в трик-трак, он мужественно разделил его страсть к этой стариковской игре и стал его постоянным партнером. Благодаря этой уловке, он мог оставаться подле своей возлюбленной порой до полуночи, пожирая ее глазами и проигрывая из-за невнимательности все партии...
Поскольку Оноре проводил утренние, послеобеденные и вечерние часы у мадам де Берни, дома его видели крайне редко. Сестра улыбалась и пожимала плечами, бабушка считала, что он сошел с ума, а отец подмигивал ему. Мать же испытывала ревность. И как она ни пыталась скрывать это чувство, оно прорывалось в словах.
— Ты не написал сегодня ни одной строчки, — язвительно говорила она сыну. — Ты опять провел весь день у этой дамы?
— Я даю уроки ее сыну Арману,— возражал Оноре.
Он не лжет. Он использует даже этот предлог, лишь бы иметь возможность видеть мадам де Берни... Но мадам Бальзак продолжает возмущаться:
— Ты больше ничего не делаешь! А этот роман, что ты нам читал, ты его закончил? Нет! А тебе надо написать по крайней мере 300 страниц! А ты теряешь время, играя в триктрак...
— Я сейчас им займусь, — отвечал Оноре и шел в свою комнату писать любовные стихи для своей Дилекты.
* * *
Все лето Оноре писал мало, несмотря на то, что Ле Пуатевэн каждую неделю приезжал в Вильпаризи, чтобы посмотреть, как продвигается «Наследница Бирага». Оноре испытывал сердечные муки. Иногда, утрачивая власть над собой, он покрывал стены своей комнаты инициалами возлюбленной (впоследствии пришлось немало потрудиться, пока удалось стереть их).
Осенью мадам де Берни предупредила Оноре, что она возвращается в Париж и собирается провести там всю зиму.
На этот раз они случайно оказались одни. Оноре, обезумев от отчаяния, схватил молодую женщину за руки, бросился перед ней на колени и разразился рыданием.
— Не уезжайте! — умолял он.— Не уезжайте. Я вас люблю!
Мадам де Берни попятилась. Уже много недель она боялась этого момента. Страсть Оноре внушала ей страх. Вместо смущенного и краснеющего юноши, с которым она познакомилась в июне, перед ней был сгорающий от любви и желания молодой человек...
Как она спешила возвратиться в Париж!.. Как она дрожала при мысли о том, что ее дочери могут догадаться о чувствах Оноре! И как тем не менее ей было грустно расставаться с этим 22-летним мальчиком, который вызывал в ней и смех, и волнение. А главное, как же она боялась оказаться слабой!..
— Я должна уехать,— сказала она.
— Разрешите мне писать вам...
— Какие у меня причины отказывать вам в этом. Работайте хорошенько и пишите мне обо всем, что делаете...
Он хотел покрыть поцелуями ее руки. Она отстранила его. Подойдя к двери, она сказала ему почти суровым тоном:
— Возвращайтесь домой, Оноре. Я вынуждена отныне запретить вам посещать меня. Вы легко догадаетесь, что заставляет меня так поступить. И, пожалуйста, не делайте такой мрачный вид. Я не хочу, чтобы вас видели выходящим от меня с таким видом. И так уже слишком много судачат об этой авантюре.
— О какой авантюре! — восклицает Оноре.
— О невозможной авантюре! Прощайте!
Она захлопывает дверь, и Оноре идет домой. Он не идет обычной дорогой, а делает большой крюк, пробираясь домой тропинками, где его никто не может встретить и где он может дать волю слезам.
В небольшой деревне, уснувшей под светом звезд, ночную тишину которой нарушают время от времени проезжающие дилижансы, лишь в одном окне горит свет порой до утра. Оноре пишет. Четвертый том «Наследницы Бирага»? Нет. Другой роман? Ничуть не бывало. Он пишет письма, нескончаемые письма мадам де Берни.
«Вы несчастливы. Я это знаю. Но в вашей душе заключены неведомые вам сокровища, которые еще могут сделать вашу жизнь прекрасной...»
Возможно, со стороны Оноре было бы слишком невежливо напомнить мадам де Берни этим злосчастным «еще», что ей уже не 20 лет. Но Оноре сжигала страсть. Кроме того, он никогда не отличался деликатностью.
«Когда я впервые увидел вас, — писал он своей возлюбленной,— вас окружал ореол, который окружает всех, у кого на сердце лежит печаль. Я же заранее люблю всех, кто страдает. Поэтому ваша меланхолия и ваши печали очаровали меня, а с тех пор, как я узнал, как прекрасна ваша душа, все мои мысли были невольно связаны с воспоминанием о вас...»
Оноре переписывал эти письма по десять-двадцать раз, исправлял черновики, стремясь с помощью высокопарных слов достичь возвышенного стиля, который ослепил бы мадам де Берни, покорил ее и, наконец, бросил бы ее, трепещущую от любви,— а он был уверен, что так оно и случится,— к его ногам...
«Я никогда не перестану думать о вас с восхищением. Знайте, мадам, что вдали от вас есть существо, чья душа, преодолевая все преграды, с упоением летит навстречу вам... Существо, для которого вы более, чем друг, более, чем сестра, почти как мать и даже более этого. Вы для меня невидимое божество, к которому устремлены все его помыслы и дела...»
Увы! Ответы были разочаровывающими. Мадам де Берни смешило такое количество преувеличенных комплиментов, и она подтрунивала над восторженным юношей. Некоторое время спустя он писал ей: «Не правда ли, вы играете со мной злую шутку? А ваше письмо, разве не является оно горьким плодом серьезной ошибки? Какое удовольствие благородная душа может находить в насмешках над несчастным? Разве женское коварство не порок для женщины, которую я считал не похожей на других?.. Боже мой, если бы я был женщиной, мне было 45 лет и я был бы все еще хорош собой, я бы себя вел совсем не так, как вы. Мне трудно понять, почему женщина, которой в начале осени выпали прекрасные летние дни и которая трезво смотрит на мир, отказывается подобрать яблоко, которое обронили Адам и Ева...».
Бедняга, в своем высокопарном отчаянии он допускает одну оплошность за другой... И мадам де Берни воспользовалась его незавуалированным намеком на ее возраст, чтобы указать ему на нелепость его притязаний. Она напомнила Оноре, что на 23 года старше его, что у нее семеро детей и одна внучка. Но его совершенно не смущало, что мадам де Берни уже бабушка; напротив, он ответил, что, узнав об этом, стал желать ее еще сильнее!..
«Как только я вас увидел, все чувства всколыхнулись во мне. Я увидел в вас совершенство. Все остальное не имеет значения. Я вижу в вас свой идеал и ничего больше. Мое чувство к вам со временем стало иным, то есть восхищение переросло во всепоглощающую страсть. Поэтому ваши 45 лет не существуют для меня, а если я их иногда и замечаю, то смотрю на них, как на доказательство силы моей страсти, потому что, с вашей точки зрения, они должны были бы рассеять очарование... Итак, ваш возраст, который должен был бы сделать вас смешной в моих глазах, если бы я вас не любил, напротив, придаст нашим отношениям пикантность».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
