Подчистив мелочи, энергичный прокурор вскоре перешёл к делам более серьёзным. Самого вице-президента Адмиралтейств-коллегии Сиверса он обвинил во взятке. Дерзость была неслыханная! В заседании он обличал:
— Уголь ньюкастельский, каковой вы у купцов англицких купили, заведомо был плох. От того казна убыток большой получила!
В доказательство Соймонов положил на стол изобличающие документы. «Адмирал в великую запальчивость пришёл, вскочил со стула и, взяв шляпу, вон вышел», — вспоминал много лет спустя Соймонов.
Это было первое, но, увы, не последнее столкновение. Затем прокурором был обличён за растраты граф Головин и адмирал Гослер за воровство. Воры были изощрённы и наглы, Соймонов упрям и настойчив. Далеко не всегда, но правда всё же торжествовала. Взяточник Сиверс был отстранён от должности, а Гослер и вовсе изгнан со службы.
В забытой ныне Войне за польское наследство Россия тоже участвовала. Соймонов, несмотря на своё прокурорское место, сразу же отпросился в море. Под начало ему был даден 66-пушечный фрегат «Святая Наталья». Во главе эскадры — адмирал Гордон, младшим флагманом — друг и соплаватель Наум Сенявин. На горизонте белели парусами французы. Сенявин с Соймоновым рвались в бой, но осторожный Гордон отмалчивался.
Вечерами, куря трубки на кормовом балконе, друзья возмущались:
— Диспозиция глупа! Гордон в лучшем случае трус, в худшем предатель!
Тогда же Соймонов написал обличительную бумагу: прокурор требовал начала следствия над адмиралом. Через несколько недель Гордон получил из столицы тайное письмо, в котором ему сообщали о рапорте Соймонова. Прочитал, посмеялся и порвал.
— Эх, Федя, Федя! — укорял Соймонова Сенявин, прознавший о письме к Гордону. — Куда ты всё на рожон лезешь! Врагов, что ли, мало? Тебе ли не знать, что у Гордона везде свои осведомители и покровители!
— Да знаю всё, — отмахивался Фёдор Иванович. — Но сколько молчать можно?
В следующую турецкую войну царствовавшая тогда императрица Анна Иоанновна ни с того ни с сего отправила Соймонова в калмыцкие степи. Трясясь по продуваемой ветрами степи, искал флотский прокурор кибитки хана Дундука. Потом, найдя, пил с ним кумыс и скакал на необъезженном жеребце, показывая удаль молодецкую.
— Якши, якши, морской человек, — качал головой Дундук Омба. — Проси чего хочешь!
Соймонову надо было немного, и спустя месяц десять тысяч калмыков, погоняя своих мохнатых лошадок, устремились в татарские пределы. Докладывая в Петербурге о выполненном поручении, передал Соймонов Анне Иоанновне и карту реки Кубань, которую между делом составил. Императрица, карту в руках покрутив, начала было разворачивать, да тут задрались меж собой шут с карлицей, да больно весело, какая уж тут карта!
КОНФИДЕНТ КНЯЗЯ ВОЛЫНСКОГО
После поездки калмыцкой стал зазывать Соймонова к себе кабинет-министр императрицы Артемий Волынский, бывший губернатор астраханский. У Соймонова с Волынским отношения были давние и непростые. Многое их сближало: Каспий, Низовой поход, Пётр Великий. Впрочем, случались и размолвки. Так, ещё будучи губернатором, Волынский за какую-то мелкую провинность сильно отлупил соймоновского мичмана Мещерского, а затем посадил его нагим на лёд, отчего тот долго болел. Соймонов за то самоуправство на Волынского не только ругался, но и царю Петру бумагу писал. Но всё это было уже в далёком прошлом. Нынче же беззакония фаворита императрицы Анны Бирона, произвол властей и обнищание страны вызывали тревогу у обоих. На встречах с Волынским Соймонов больше слушал, Волынский говорил.
— Близится время, когда надо будет действовать решительно и смело! — говорил кабинет-министр. — Нам будут нужны надёжные конфиденты на постах важнейших, чтоб всю эту немчуру враз скинуть!
Вскоре не без участия Волынского Соймонова возвысили до обер-прокурора сената с генерал-майорским рангом. Кабинет-министр вёл рискованную многоходовую игру. Цель была священна — Россия, но и цена немалая — собственная жизнь.
Состоя в сенате, Соймонов не забывал и о флоте, подкладывая при каждом удобном случае императрице на подпись адмиралтейские бумаги о тамошних злоупотреблениях. Более всего доставалось от обер-прокурора новому президенту коллегии Головину, за что тот ненавидел Соймонова люто. Шефствовавшему над флотом вице-канцлеру Остерману он жаловался на соймоновские происки:
— Житья, Андрей Иванович, от сего пса цепного нет, за копейку горло перегрызёт!
— Найдём управу, найдём! — утешал соратника хитрый Остерман. — Что-нибудь придумаем. Не святой же, где-нибудь да попадётся! С кем он, к примеру, дружбу водит?
— С Волынским, министром кабинетным, лижется! — угодливо докладывал Головин. — Каждый вечер у него пребывает!
— Сие мне интересно! — почесал лоб вице-канцлер. — Чую, будет большая игра!
Волынский же глаз с Соймонова не спускал. Хотела Анна Иоанновна его в генерал-полицмейстеры определить, Волынский не дал. Решила его губернатором в Оренбург отправить, опять кабинет-министр вмешался. В конфидентах у Волынского помимо Соймонова были граф Еропкин, советник Хрущов, секретарь иностранной коллегии суда и иные. Вместе сочинили они генеральный проект — тайную бумагу о новом устройстве империи. Отдельную главу о фабриках, заводах и флоте написал и Соймонов. Говорили меж собою откровенно. Волынский был предельно краток:
— Царица у нас дура, зато герцог Бирон умён. С него и начинать будем. Как свалим фаворита, тогда и за Анну возьмёмся!
Но всё случилось совсем не так, как предполагали конфиденты. Волынского предал собственный слуга, им же воспитанный. В первых числах апреля 1740 года начались аресты. Вначале взяли самого Артемия Волынского, за ним Хрущова с Еропкиным. Обвинения в растратах и воровстве отпали сами собой. Конфиденты были людьми честными и неподкупными. И тогда объявлено было о заговоре противогосударственном. Дело передали в Тайную канцелярию.
Соймонова арестовали последним. Схватили прямо дома, ночью. Семёновского полка адъютант Вельяминов кричал, горло надрывая:
— Слово и дело государынино! Хватай его живее!
Тем временем императрица Анна главу Тайной канцелярии Ушакова наставляла:
— Со злодеев пойманных спрашивай крепчайше!
Два раза старому костолому Ушакову говорить было не надо. Он лишь усмехнулся гнилыми зубами:
— Жилы вытяну, матушка, а заговорят!
Но ошибся Ушаков, конфиденты говорили мало. Вслед за другими потащили на дыбу и Соймонова. Трещали ломавшиеся кости, едко пахло палёным мясом, но петровский навигатор молчал. От нестерпимой боли Соймонов то и дело терял сознание, тогда пытку останавливали. Ушаков волновался, ногой Соймонова пинал:
— Не переборщить бы, а то помрёт, какой же спрос с покойника!
По этой причине прибегал лекарь: щупал пульс, в глаза заглядывал, махал пухлой рукой:
— Продолжайт можно! Отшень сильный мюжик!
Но Фёдор Иванович по-прежнему упорно молчал, несмотря на все потуги истязующих. Единственное, в чём он признался, так это в том, что состоял в фамильярной дружбе с Волынским, но это ни о чём не говорило.
Так, в пытках и допросах прошёл месяц, за ним ещё один. Обросшие, замученные конфиденты уже мало походили на тех блистательных сановников, которыми были ещё недавно. Теперь от них остались лишь тени. Наконец императрице с Бироном эта возня надоела.
— На суд и на плаху! — велели они.
Суд был скорый. Подсудимых даже ни о чём не спрашивали: раз судят, значит, виновен. Волынскому решено было за его крамольные речи вырвать язык, а затем живого посадить на кол. Соймонова, Еропкина, Хрущова да президента Коммерц-коллегии Мусина Пушкина — четвертовать. Другим же, кто рангом пониже был, милосердно объявили отсечение головы. Однако в последний момент Анна Иоанновна решила быть доброй.
— Сии жестокие казни следует упростить! — распорядилась она.
Было 27 июня 1740 года, когда приговорённых под бой полковых барабанов вывели к плахе. Босые и завшивленные, они жались друг к другу и щурились от непривычно яркого солнца. Первым вывели Волынского. Вначале ему рвали язык, затем рубили правую руку и только после этого голову. Следом полетели головы Хрущова с Еропкиным. Мусину-Пушкину рвали язык. Соймонова с остальными нещадно исполосовали кнутом, затем забили в колодки, бросили в сани и повезли через всю Сибирь на край земли в порт Охотский.
Уже почила в бозе императрица Анна уже был отправлен в неблизкую ссылку Бирон, а крепкий караул всё ещё вёз каторжанина Соймонова в Охотск. До Сибири новые вести доходят нескоро!
ДЕЛА КАТОРЖНЫЕ
Охотские соляные промыслы — место гибельное, живут здесь недолго, кто год, кто два. Посылая сюда Соймонова, усопшая императрица Анна особо не рисковала с промыслов не возвращался ещё никто.
