Вернувшись на платформу, Тай убедился, что товарные вагоны не отпирали. Придется подождать. Скамеек было мало, и те заполнены людьми, ожидающими своего багажа либо следующего поезда. Тай прислонился к притолоке станционной двери и пошарил в карманах в поисках сигары.
— Простите, сеньор, позвольте пройти, — произнес по-испански за его спиной хрипловатый женский голос.
— Пожалуйста, прошу вас, — ответил он на том же языке со всей вежливостью и посторонился.
К его немалому удивлению, она не была испанкой. Распространяя вокруг себя какой-то лекарственный запах, женщина прошла мимо него, но вдруг остановилась, словно вспомнив о чем-то позабытом. Оглянулась через плечо на дочь — во всяком случае, Тай решил, что отставшая девочка — дочь этой женщины. У обеих были голубые глаза, и путешествовали они, по-видимому, вместе.
Очевидно, отцом девочки был мексиканец, и это пробудило у Тая смутную тревогу. Испано-английский брак поломал его семью, и поэтому Тай испытывал предубеждение против мексиканцев. Большая часть этих чувств уходила корнями в те времена, когда он еще в детские годы был свидетелем нетерпимости собственного отца по отношению к дону Антонио Барранкасу, владевшему ранчо, что граничило с землями Сандерсов. Тай рос в полном согласии с точкой зрения отца и не понимал, почему брат Роберт не разделяет эту нетерпимость.
Снова обратившись мыслями к только что увиденной женщине, Тай решил, что она если и не красива, то и не безобразна. При ближайшем рассмотрении он подумал, что волосы у нее необычные, такие же рыжие, как мыски его сапог. Тай зажег сигару и затянулся. Женщина, видно, болела или что-нибудь вроде того и вынуждена была остричься: там, где вроде бы полагалось быть пучку, из-под шляпы виднелись только концы рыжих кудряшек.
Обычно Тай не обращал внимания на высоких, крепко сложенных женщин, которые, кажется, способны выполнять любую мужскую работу не хуже, а может, и лучше мужчин. Но эта женщина чем-то привлекла его. Рост у нее был примерно пять футов десять или одиннадцать дюймов, но при этом она не горбилась, пытаясь казаться меньше, не прикидывалась слабенькой и не была настолько глупа, чтобы демонстрировать изнеженность. Она держалась так, словно рост был ее преимуществом, а не бедствием, как считает большинство женщин. И двигалась, как обычное живое существо, а не как нечто зажатое между двумя стальными пластинками, и по сторонам глядела уверенно, так что вряд ли кто-то захотел бы стать ей поперек дороги.
Тай усмехнулся, осознав, что глазеет на женщину, и повернул голову в сторону сплошь занятых людьми скамеек. Хорошо бы женщине с девочкой не пришлось долго ждать, потому что присесть им было явно негде. Выкурив третью по счету сигару, он покинул свой пост у притолоки и спустился посмотреть, как обстоят дела с товарными вагонами. С полдюжины мужчин сгружали ящики.
— Вначале стоило бы вывести лошадей, — заметил он с неудовольствием.
Грузчики пропустили его замечание мимо ушей; Тай ругнулся и возвратился в тень на платформу.
Женщина с девочкой стояли под раскидистым деревом возле вокзала. Тай снова прислонился к дверной притолоке и от нечего делать продолжал наблюдать за ними.
Они о чем-то спорили. Слишком много народу сновало туда-сюда по платформе, громко переговариваясь, чтобы Тай мог разобрать, о чем спорят мать и дочь, но догадаться, в общем, было нетрудно.
Девочка занималась своими волосами — целым потоком каштановых шелковистых кудрей длиной почти до талии. Она пыталась спрятать их под маленькую шляпку, гораздо более модную, чем у матери, но без шпилек не могла с ними справиться, и волосы вновь и вновь падали ей на спину.
Мать развела руками, щеки у нее покраснели, она отвернулась и раздраженно уставилась на ветви дерева. Странный жест беспомощности со стороны женщины, которая производила впечатление опытной и умелой.
Тай покачал головой. У матери волосы были черт знает в каком виде, но это ее вроде бы ничуть не беспокоило. У девочки волосы прекрасные, но она хочет подобрать их под шляпу. Неудивительно, что мужчинам так трудно понять женщин.
Потеряв интерес, Тай снова зажег сигару и переключил внимание на мужчину с жестким взглядом, который галопом подъехал ко входу в вокзал на взмыленной лошади и резко остановил ее возле самых ступенек лестницы. Мужчина спрыгнул с седла и бросил поводья парнишке, который при виде всадника встал со ступенек.
Тай наблюдал за тем, как приехавший направлялся к кондуктору, и сощурил глаза. В каждом малом городишке мира найдется такой вот надутый индюк. Их распознаешь с первого взгляда, рассерженных мужчин, которые только ищут повода, на чем бы сорвать снедавшую их злость.
Этот был коротенький, но мускулистый, весь покрытый дорожной пылью. Шляпа такая же черная, как глаза и усы. Казалось, сам воздух вокруг него так и вибрирует от негодования. Разговоры на платформе прекратились, только звякнули шпоры приезжего головореза.
Он уставился горящими черными глазами в лицо проводнику.
— Сколько поездов ушло сегодня со станции?
Взгляд кондуктора обратился к исписанной мелом доске на стене, которую головорез и сам увидел бы, повернув голову.
— Первый поезд на север отойдет лишь через час, сеньор. В Чиуауа. А этот вот отправится через полчаса. К югу. Как только они закончат. — Проводник кивнул в сторону мужчин, которые выводили лошадей из последнего товарного вагона.
— Кузен Луис!
Тай повернулся в сторону матери с дочерью. У девочки лицо так и засияло, и она было бросилась вперед, но мать схватила ее за руку и удержала. Глаза у матери превратились в щелочки, когда она увидела приезжего, губы задвигались. Может, она молилась, однако по выражению ее лица Тай решил, что вряд ли. Он щелчком отшвырнул сигару за край платформы и выпрямился в дверях. Расправил пальцы, потом сжал руки в кулаки.
Кузен Луис развернулся, и шпоры зазвякали по направлению к лестнице. Дочь изо всех сил вырывалась из рук матери, но та ее держала крепко, не отводя взгляда от кузена Луиса, который приближался к ней с недвусмысленной целью — как пуля из ружья.
То, что происходило дальше, вызвало внезапную тишину, такую глубокую, словно все в мире замерло. Только насекомые невероятно громко жужжали среди ветвей, и Тай услышал, как шлепает о камни мокрое белье на речке — этот звук из-за дальности расстояния прежде сюда не доносился.
Головорез подступил к матери и дочери, скрутил женщине руки за спину и вынудил ее опуститься на колени. Казалось, он ударит ее кулаком, но он этого не сделал, глянув на людей, молча наблюдавших за ним с платформы. Перекинул девочку через плечо и зашагал к своей лошади. Никто не пошевелился.
