Читаем без скачивания Золотой мальчик - Виктор Меньшов

Надо держать ухо востро. Мне теперь главное пацана в обиду не дать. Эх, если бы не пацан! Они сейчас собираются кого-то за едой послать и машину отогнать подальше, машина меченая. Всё это надолго. С двумя можно было бы попробовать. Тем более, что все трое — ранены. У Губы сломана рука, у Слона прострелен бок, хотя и сквозняком, и судя по всему, внутренних органов не задело, но крови он потерял прилично. И Блин тоже с простреленной ногой.

Против меня две вещи — это оружие у них в руках, и пацан, без которого мне не уйти. Без пацана я мог бы рискнуть, оглушить кого-то, вырубить и сразу бежать. Может, так и стоит сделать? Хотя вряд ли такие опытные бандюги дадут так запросто уйти. И если без пацана я уйду — не станут они меня дожидаться, пока я ментов приведу.

Я сильно потёр ладонью лоб.

— Чего репу чешешь? — отозвался с недоброй ухмылкой Блин. — Если уйти хочешь — не советую пробовать. Грохнем на месте. Ты учти, что теперь ты нам не очень и нужен.

Вот это вряд ли. Если бы не был зачем-то нужен, вы бы меня уже грохнули. Стали бы такую обузу за собой таскать. Какие-то виды вы на меня имеете.

— И ты не забывай, что пацан у нас останется. И за его жизнь ты тоже отвечаешь. Если ментов приведёшь, мы, прежде чем нас уложат, его порешим.

Его поддержал Слон:

— Нам теперь терять нечего. А если кто из нас живой останется — ещё и на тебя покажем, что ты в деле был, а потом испугался. Думаешь, тебе поверят? — весело заулыбался Слон. — Ты теперь такой же как мы. И к нам ты крепко привязан, не сомневайся, так что по такому случаю сиди, голубчик, и не рыпайся.

Я промолчал. А что можно сказать? Прав он, сволочь. Я огляделся вокруг. Большая комната, высокий для подвала потолок. Довольно светло. Относительно чисто. В последнее время мне и в худших помещениях жить приходилось. А это вполне даже ничего. Вдоль стен старенькие диванчики стоят, стол большой посередине. Стулья. Под потолком даже старая люстра. Не иначе как забытая дворницкая комната. Приходилось мне изредка такие видеть. Дворники когда-то любили такие оборудовать. Дворники люди странные, у них свои причуды. Барахла в своё время много на улицу выбрасывали. Квартирки какие-то после смерти одиноких старичков оставались с мебелью, которую даже в описи включать не хотели. Всё равно дворников заставляли выносить потом. Вот они что попригодней и стаскивали в такие подвальные резиденции. Иногда очень даже ничего «дворцы» себе оборудовали.

А чего? Можно было получку коллективом отметить. И без шума. Отсюда хрен чего слышно наверху. А из таких подвалов и подавно. Дом «Сталинский», не хрущоба какая. В этих домах и квартирки не чета нынешним. Если, конечно, крутые в расчёт не брать.

Сел я на диванчик такой, в уголочек. Решил не дразнить, не раздражать бандитов своим видом. Они сейчас вроде как в горячке. Кровь на них. Сами раненые. Тем более — охранника в доме убили. Если это мент был — совсем худо дело. Менты, если найдут, брать будут предельно жёстко.

За мента и порешить могут. Так что им есть о чём подумать. А мне тоже. Только лучше всего сделать это не нервируя их.

Сел я, прикрыл глаза, почти что уснул. И сразу увидел выскочившего на крыльцо из подъезда охранника, мальчишку совсем, который что-то кричит, и стреляет, и падает, головой вперёд, и кровь вокруг головы натекает, черная, смертельная кровь. И Костыль падает, тоже в крови весь, и шофёр «вольво» пулю в лицо получил. И телохранитель, здоровенный мужичище, поднимается, поднимается, и стреляет, стреляет, и в него стреляют. И у Слона кровь на спине, и Блин захромал, и телохранитель, ещё и ещё раз простреленный, всё тянется и тянется к пистолету. И мальчик, которого пытаются оторвать от матери, и падающая красивая женщина, кровь из горла которой льётся на дорогое платье. И мальчик, мальчик.

И машины мчатся за нами, веером рассыпались, и сирены, и это не за «джипом» нашим они гонятся, это они за мной гонятся, а я бегу и бегу по голому полю, всему перерытому, в ямах и колдобинах. А машин всё больше и больше, они уже сплошной стеной надвигаются на меня, а передо мной огромный овраг. И я опускаюсь на колени, и наклоняю низко голову, чтобы не видеть, как меня сейчас будут вдавливать в грязь эти ряды машин, злобно сверкающих сиренами. И утыкаю я лицо в разрытую землю, и вдруг слышу над собой выстрелы.

И я поднимаю голову и вижу, что рядом со мной стоят Слон и Блин, и стреляют, стреляют, стреляют по машинам. А машины горят, загораются одна от другой. И их так много, что они не могут даже никуда вы ехать. И люди не могут выскочить из кабин. И они страшно кричат, и машут обугленными руками из машин.

И я хватаю бандитов за руки, пытаюсь вырвать у них оружие, кричу им, что в машинах горят люди, что у них нет оружия, что нельзя убивать людей. Живых людей. А Слон кричит мне, что эти люди приехали в этих машинах, чтобы убить меня и их тоже.

А Блин суёт мне в руки оружие и кричит прямо в ухо:

— Убей их! Убей! Или они убьют тебя!

И показывает мне пальцем на надвигающиеся следом за горящими машинами другие, воющие сиренами ряды грозных машин. Я отталкиваю оружие. И тут начинают стрелять из машин. И меня толкает в плечо. Я вскрикиваю.

И просыпаюсь. Надо мной стоит Блин.

— Чего орёшь? — неприветливо спрашивает он. — Не нравлюсь? Или сны дурные снятся?

Я принимаю его вопросы как риторические, а он и не настаивает на другом толковании. Лицо у него осунулось, он тоже потерял немало крови, пока перевязал рану. Вообще-то, если по уму, надо бы раны как следует обработать и желательно почистить.

Об этом я и сообщаю. Блин молча выслушивает меня, но по лицу его видно, что думает он совсем о другом.

— Пойдём, посиди с нами, — отмахивается Блин от моих советов.

Я пожимаю плечами. Моё дело предложить. А Блин и не ждал ответа. Он повернулся и идёт к столу. Я следую за ним. Поспал я прилично. А мне казалось, что я только на минуту закрыл глаза. На столе уже навалом лежат какие-то пакеты, свёртки, банки с консервами, теснятся бутылки с водкой, вперемешку с пластиковыми бутылками с минералкой и кокой. Кто-то уже сгонял в магазин. За столом сидит Слон. Лицо у него тоже беловатое.

Я хотел ему повторить советы, которые щедро выдал Блину, но наткнулся на его взгляд и передумал. Я словно не на взгляд, а на кулак натолкнулся.

Серьёзный мужчина этот Слон. Надо поосторожней с ним. С ними со всеми надо сейчас поосторожней. Они ранены и взвинчены. Губа куда-то исчез. За столом его нет. Скорее всего, он ходил за продуктами и теперь поехал отгонять машину подальше.

Судя по всему, появится он не скоро. Они не дураки, и машину близко не бросят.

— Садись, чего вылупился? — ласково рычит Слон, тяжелым взглядом опуская меня на свободный стул.

Я сажусь. Передо мной на тарелках нарезанные толстыми ломтями ветчина, сыр, шейка, карбонат, что-то ещё из этого репертуара. На другой тарелке лежит уже разломанная на куски копчёная курица, здоровенная, как будто её готовили в лошади, крупно порезанный хлеб, чёрный и белый.

Всё нарезано ломтями толщиной в два пальца, не меньше. Щедро изволят кушать господа бандиты. У меня даже слюна набежала. Я такие деликатесы последние два-три года только на витринах наблюдаю.

Вот помню, месяца четыре назад, где-то в октябре, затащил меня бомж по кличке Таракан на свалку. Меня тогда ветром качало. И голова от голода кружилась. Я пропился сильно. И жрать было не на что. Тем более, что и делать я ничего не мог. Я тогда на «аптеку» сильно присел. Таракан со мной в одном подвале ночевал. Пожалел он меня.

Говорит, надо тебе, мужик, обязательно чего-то пожрать. А не то сгоришь изнутри. Сожжешь желудок всякой гадостью. И потащил меня на городскую свалку.

Валерий Соколов, БОМЖ

Где-то на краю Москвы. Городская свалка

Октябрь прошлого, 1997, года

Как мы туда добирались — это отдельная песня. Но кое-как добрались. И ведёт он меня через горы мусора, в которых роются призрачные фигуры. Это похоже на фантастический фильм. И я начинаю сомневаться: а жив ли я? Так всё вокруг не похоже на правду.

Гигантские кучи мусора беспрерывно дымятся. Сплошной туман висит над всем этим, очевидно, от смрадных испарений. Воздух настолько тяжёлый, что буквально сгибает плечи, наваливается, пригибает к земле. И возникают из тумана какие-то люди в живописных лохмотьях, одинаково безликие, со странными в этом месте предметами в руках. С вёдрами, корзинами, мешками.

Где-то что-то жгут, постоянно подъезжают машины, вываливают очередную порцию своего смрадного груза, и тут же уезжают. Глухо рычат моторами несколько грязных бульдозеров. Бродят в оранжевых комбинезонах рабочие свалки, совершенно не обращая внимания на роющихся в мусоре оборванцев. В одном месте вспыхивает жестокая драка, которая поражает меня своей молчаливостью. Хотя дерутся отчаянно: железными крючьями, прутьями, колами. Льётся кровь, но криков, свирепой брани, таких обычных для русской потасовки, нет. Приглушённая ругань.