него печенежский! А ну лазутчик какой?
– Ага, – поддакнул младший. – И рожа…
Наместник вздохнул:
– Что – рожа?
– Ненашенская…
– Где он?
– На дворе.
Иоанн с досадой смотрел, как Боголюб восстает из-за стола, задевая его тугим животом, как тяжело топает за сыновьями к выходу, словно его, божьего посланца, тут и вовсе нет. Ничего не оставалось, как отправиться следом.
Перед теремом, на коленях и лицом в пыль, согнулся человек. С высокого крыльца была видна его грязная шея, поредевшие на темени волосы, слипшиеся от пота, да руки за спиной, скрученные веревкой.
– Поднимите! – рявкнул наместник.
Дружинники споро вздернули чужака на ноги.
– Кто таков? Что в моем городе ищешь?
Волшан собрал все терпение, которое еще оставалось, и спокойно ответил, чуть шепелявя из-за разбитой губы:
– Великого князя Мстислава избранник. На то амулет имеется. Развяжите руки – покажу.
Братцы переглянулись недоверчиво. Наместник насупился, непонятно, на кого больше серчая – на сыновей или на лгуна-оборванца, каким выглядел Волшан.
– Где?
Волшан опустил голову, указывая на рубаху, залитую кровью.
– Достань, – велел наместник старшему сыну, десятнику.
Тот потянул лапищей за тесьму и вытащил княжью печать. Чуть в ладонь ее не сгреб, да отцовский окрик вовремя его остановил. Амулет свесился поверх рубахи.
– Развяжите его и в избу ведите, – устало обронил наместник и окинул сыновей тяжелым взглядом, как дубиной огрел.
– Ты прости моих ребят. Молодые они, горячие. Может, оттого их княжья печать и не признала, – оправдывался наместник позже, когда Волшану с Нежданой дали поесть да помыться и в доме место под ночевку определили как желанным гостям.
«Дурни твои ребята», – про себя подумал Волшан, но вслух ничего не сказал. Кивнул только. Повезло, что наместник знал Мстислава лично, и слово киевского князя в Лтаве дорого стоило.
Иоанн в тереме наместника долго не задержался. Не по сердцу ему был Боголюба гость. И девка его, с глазами дикой кошки – тоже. Но больше всего не нравилась ему Мстиславова затея с пророчеством. Так и упреждал архиепископ из далекой Византии, когда приезжал к митрополиту киевскому, что сие есть грех большой и отступ от веры истинной. На дворе ему попались сыновья Боголюба – печальные и непривычно тихие. Гнев наместника был тяжел.
– А что, дети, – мягко обратился к ним Иоанн, поведя глазами – не следит ли кто? – пожурил вас отец?
– Не то слово, – вздохнул младший. – А мы дурного не хотели!
– Конечно нет! Он и мне не по нраву, гость этот. Может, амулет-то и не его вовсе?
Иоанн рисковал, роняя подобные сомнения в горячие головы сыновей Боголюба. И рисковал сильно, но что-то подсказывало, что поступает он верно и Господь сейчас, как и всегда, на его стороне. Наместник мог ошибаться, а иерей не имел на то права.
– А вдруг и правда? – встрепенулся старший. – Что нам делать, отец Иоанн?
– Я бы подслушал, о чем эти двое говорить будут, а потом уже решал, – уклончиво отозвался иерей, надеясь, что братья, как обычно, не утерпят да затеют драку. А там, глядишь, и покажет избранник княжий свое нутро.
В том, что с ним что-то неладно, Иоанн не сомневался ни минуты. И Боголюбу сказать пытался, да тот слушать не стал.
– Не, – помотал головой младший. – Отец велел на глаза не попадаться. Нам в дом хода нет, пока не остынет. Может, вы послушаете? Мы покажем, как тихо в дом пройти и уйти тихо.
Когда стемнело, Неждана застыла у окна.
– Не смей сегодня зверем обернуться, – проворчал Волшан, зевая.
– Того-то я и боюсь, – жарко зашептала она. – Как сделаться такой, как ты? Как управлять этой силой? Самой решать, когда обернуться зверем, когда человеком ходить. Самой выбирать, кого убить, кого в живых оставить?
– Эк тебя! – покачал головой Волшан. – В огне заживо погореть для начала. Пустое это. Скует цепь кузнец, она тебя и удержит, ночь перетерпи.
Он вмял кулаком подголовный валик и тут же вскочил как подброшенный – амулет на теле затрепетал будто живой. Звериная часть натуры Волшана шевельнулась, просыпаясь, заставила настороженно прислушаться. За дверью покоев кто-то стоял, стараясь дышать тише и оттого сдавленно перхая.
Одним скользящим движением Волшан метнулся к двери, и не успела Неждана оглянуться, как он уже втаскивал в слабо освещенную комнату тщедушного человечка, крепко зажимая тому рот.
– Дверь! – прошипел Волшан девке – и поволок свою жертву поближе к свету чадящей лампы.
– Вот те на! – ошарашенно пробормотал он, разглядев извивающегося и мычащего в ладонь ночного гостя. – Монах!
Тот вращал глазами, страшно выкатывая их из глазниц, елозил ногами по полу и непрерывно мычал.
– А что, монашек, по твоей вере подслушивать – не грех? – зло прошипел Волшан, пытаясь сообразить, много ли тот услышал и что им теперь делать?
Судя по тому, как яростно бился слабый телом монах, услышал он достаточно.
– Вяжи его! С постели тряпье рви и вяжи! – велел Неждане Волшан, а сам подумал, что монах, скорее всего, тишком в дом пробрался. Незаметно было, чтобы наместник его особенно привечал.
То, что, по сути, монах был прав в своем недоверии, ничего не меняло. Он был накрепко спеленат, как дите малое, да полосами льняной ткани поверх обвязан. Рот ему Волшан забил кляпом из того же льна.
Неждана так испугалась, что думать забыла о том, как не обернуться. Притиснулась к Волшану, дрожа и всхлипывая, будто девчонка обычная.
– Теперь нам ничего не поможет!
– Утри сопли-то, – вздохнул оборотень. – На рассвете цепь заберем и уйдем. Пока его хватятся да отыщут, от нас и след простынет.
Но в глубине души он вовсе не был в этом уверен.
Кузнец не подвел. Недовольно ворча и натирая красные глаза, ссыпал тугие звенья цепи Волшану в руки и показал, как хитрым замком пользоваться. Восхищенный, Волшан щедро с ним рассчитался и отметил, с каким достоинством, без жадности, принял кузнец оплату. Вздохнул, хоть напрасный был вздох. Когда-то ему хотелось жить так же – праведным трудом, не прячась по лесам, не стыдясь людей и не опасаясь. Вместо того стал он душегубом по чужим пожеланиям, скитался по свету от заказа к заказу, не спрашивая, в чем его жертва виновата и чем заслужила лютую ночную смерть… И теперь вот спасителем назначен, а в паре с ним нелюдь. Бредет к городским воротам, пряча лицо под платком.
Лтаву они покинули неспешно и только за стенами заторопились. Впереди лежала река, но ждать переправу не стали, двинулись вдоль, к лесу.
Иоанна нашли братья. Едва развязали, как он, отплевавшись, сбивчиво зашептал:
– Отец знает,
