Лёжа на диване по целым месяцам во время самого разгара турецкой войны, главнокомандующий Потёмкин лишь изредка видел войско. Он никогда не делал смотров. В течение всей войны он всего-навсего был раза три на коне. По целым месяцам Потёмкин заставлял ждать ответа генералов, толпившихся в его передней и требовавших разъяснения важных вопросов.
Он разговаривал лишь со своими лакеями, оскорблял побоями людей важных, и это ему сходило с рук, потому что в сановниках и генералах, его окружавших, не было ни малейшей доли чувства собственного достоинства: Репнин, например, буквально трепетал перед Потёмкиным и рабски ухаживал за ним (Le prince Repnin tremblait devant le favori, qui avait ètè à ses ordres dans toute la dernière guerre et estimait un dès regards de ce parvenu comme la plus grande faveur qui put encore lui étre réservée).
В качестве президента военной коллегии, Потёмкин, как считал Ланжерон, был виновником ужасных беспорядков, так что вся военная администрация после него представляла собою сплошной хаос.
Именно Потёмкину Ланжерон главным образом приписывал общий упадок войска в последнее время царствования Екатерины II.
Произведённый Ланжероном военно-политический анализ положения России в конце XVIII столетия был в высшей степени неутешителен. Беспрестанно воюя, он, тем не менее, довольно многое смог увидеть и понять.
КАРТИНКА
ПЕРЕПОЛОХ В ЗИМНЕМ
Казалось, что голова вот-вот расколется надвое или просто взорвётся, разлетится на мелкие кусочки. И даже хотелось, чтобы это поскорей случилось, чтобы боль, наконец, отпустило.
Ледяные компрессы не только не помогали, но не приносили ни малейшего облегчения. Старый шут Ламбро Кацони суетился, прыгал, но ничего придумать не мог – голова императрицы раскалывалась шестой день подряд. Не было уже сил ни думать, ни говорить. Платоша Зубов простыл, вот уже восемь дней лежал с высокой температурой в своём имении Гиреево, куда поехал на один день; но так и застрял. Отсутствие мужского тела, тем более молодого мужского тела – всё это и привело к Екатерине боль, очень много боли. Екатерина даже решила, что если в течение двухдней Платоша не приедет, то придётся заняться поисками нового фаворита.
Поиски любовника для императрицы – это ведь целый ритуал, или, скорее, конкурс. Сначала кандидаты отбирались, а потом посылались на испытание к лейбедику Роджерсону и статс-даме Анне Степановне Протасовой. Как они испытывали кандидатов – одному богу ведомо, но, видимо, особенно ответственная часть дела ложилась на Анну Степановну. Очевидно, ежели кандидат мог удовлетворить её, то должен был удовлетворить и императрицу. Прежде испытанием руководила статс-дама Прасковья Брюс (сестра знаменитого полководца П. А. Румянцева-Задунайского). Но после того, как уже прошедший по конкурсу И. Н. Римский-Корсаков был застигнут тискающим статс-даму Брюс, она была изгнана из императорского дворца. И право испытывать кандидатов в любовники перешло к Анне Степановне Протасовой, которая строго соблюдала свой статус экзаменатора и за пределы полномочий не выходила. В общем, фаворита так сразу не выберешь, а боль всё не утихала, и даже наоборот – продолжала нарастать.
От своевременного нахождения любовника для бревноногой Екатерины зависело спокойствие Российской империи, этим во многом определялась предсказуемость и стабильность внутренней и внешней политики. Императрица, которую не удовлетворили, которая не получила свою порцию ласк – это катастрофа для государства. И потом в любом случае раскалывающаяся голова у императрицы – это не шутки. Так что в интересах всех было, чтобы Екатерина своевременно была обеспечена любовниками. А в интересах всей мужской половины империи было стремиться попасть в их число.
Или хотя бы надо было попасть в адъютанты к фавориту. У Потёмкина было от 200 до 300 адъютантов. Представляете себе? Многих из них он так никогда и не увидел, но они при этом исправно получали чины, кресты, оклады. Была создана целая хозяйственно-финансовая система, в центре которой находилась личность, способная удовлетворить императрицу.
Итак, у Екатерины болела голова. Уже шестой день. Весь двор стоял на ушах. Срочно искали временной замены графу Зубову. Милому Платоше. Достойной временной замены. Было ясно, что если в ближайшие дни и часы Платоша не выздоровеет, то государыня полезет на стенку. Кому было страшно за себя, а кому и за Россию.
Был момент, когда весь Зимний озарился радостью. Не то, что камер-юнгферы и фрейлины, а даже статс-дамы подвизгивали от удовольствия. Камергер Лев Александрович Нарышкин, старый, верный друг императрицы и её добровольный шут, бесконечно довольный, катался по ковру.
А дело всё было в том, что, наконец, был отыскан более или менее приемлемый кандидат. Им оказался 22-летний унтер-офицер конногвардейского полка Сергей Телепнев, обладатель роскошного могучего торса, редких грязновато-белых волос и вечно воспалённых блёклолубых глаз. В общем-то он был невыразителен, и даже неприятен, но торс выкупал всё. Торс и был главный козырь новоявленного кандидата в фавориты.
Телепнев, ко всеобщему ужасу обитателей Зимнего дворца, не сдал экзамена у статс-дамы Анны Степановны Протасовой – он не прошёл предварительного испытания, а ведь было известно, что Анна Степановна обходилась гораздо меньшим количеством оргазмов, чем императрица.
Провал Телепнева был полнейшей катастрофой, он означал дальнейшее развитие императорской мигрени. Тем временем поиски кандидата продолжались. И тут кто-то вспомнил о шевалье де Ланжероне. Он как раз был в это время в Петербурге. И шевалье с успехом прошёл испытание у статс-дамы Протасовой, продемонстрировав, что может быть настоящим любовником. Но идти в спальню императрицы Ланжерон категорически отказался, заявив, что спешит в полк. И укатил, безжалостный. А императрица осталась со своей ужасной мигренью.
Глава вторая
Император Павел I 22 мая 1797 года произвёл Ланжерона в генералайоры и назначил шефом вновь сформированного мушкетёрского уфимского полка. Осмотрев впоследствии этот полк, император остался доволен им и пожаловал Ланжерону орден святой Анны 2 класса и намеревался назначить его военным губернатором Оренбургского края, но Ланжерон просил оставить его по-прежнему во фронте.
КАРТИНКА
ГРАФ И ИМПЕРАТОРЫ
Император Павел всегда был благосклонен к Ланжерону. Павел ни к кому не мог привязаться надолго: он бурно влюблялся в людей, а потом также бурно их гнал. Быть фаворитом императора было выгодно, но в то же время очень опасно. Но всё дело в том, что Ланжерон никогда не был его любимчиком.
Будучи великим князем, Павел оценил, что Ланжерон посмел отказаться стать любовником его развратной матушки. Весьма ценил Павел и храбрость Ланжерона на войне, особенно при штурме Измаила. Вообще ему импонировал рыцарский дух графа.
Ланжерон принимал внимание и заботу императора, но его бешеный нрав был ему довольно неприятен. Он знал, что Павел добр, щедр, но одновременно и жесток. Но более всего Ланжерон осуждал явные заигрывания Павла с Наполеоном. Он отличнейшим образом помнил заявление Павла: «Я проникнут уважением к Бонапарту и его военным талантам. Он делает дела, и с ним можно иметь дело».
Ланжерон пытался повлиять на Павла, но вот что тот ответил на его увещевания: «Не надо, граф, терять из виду, что моё желание состоит в том, чтобы возвратить спокойствие Европе, и что, признавая Францию республикой, и Бонапарта её главой, я хочу отнять у Австрии, Англии и Пруссии средство преуспеяния в их системе возвышения, ещё более опасной для всеобщего благополучия, чем принципы революционной Франции, и что в конце концов я предпочитаю существование одной гидры порождению многих», Знал Ланжерон и о том, что посланник Колычев должен был внушить первому консулу французской республики намерение принять титул короля и передать наследование короной своей семье. Ланжерону всё это страшно не нравилось.
«Авантюрист на троне всё-таки остаётся авантюристом», – не раз говорил он.
Внешняя политика императора, проводимая графом Ростопчиным, хитрым, беспринципным, готовым ради монаршего благоволения на всё, вызывала у Ланжерона дикое раздражение. При одном виде Ростопчина он вспыхивал, как свечка.
Взгляд Ланжерона на отношения Российской империи с Францией находил полнейшую поддержку у великого князя Александра Павловича.
Он слушал в высшей степени внимательно и с пониманием рассуждения графа, которые были не только блистательно остроумны, но и во многом основательны.
