Читаем без скачивания Востоковед - Александр Проханов

Его голос тонко взмыл, словно струна готова была оборваться. И мощный рокот солдатских голосов вторил:

– Аллах Акбар!

Торобов был взволнован. Его приняли в боевое братство эти молодые отважные люди, которые шли умирать за божественную лазурь. Ту, что сверкнула на крыле улетающей сойки. Он был с ними в одном строю, стоял на крохотном островке полуденной тени и был готов ступить, как и они, в раскаленное пекло войны. Он был им благодарен, был для них брат, был готов разделить их долю вдали от родных снегов, среди пустынь, оливковых рощ, изумрудных мечетей.

Гассан, все еще не остыв после своего воззвания, дергал кошачьими усиками, горел круглыми яростными глазами. Приказал:

– Оружие разобрать!

Солдаты, маршируя на месте, по одному приближались к помосту. Каждому вручал автомат. Солдат припадал губами к вороненому металлу, а потом целовал желтое знамя и начертанный на нем зеленый «Калашников». Торобов смотрел на молодые смуглые лица, на восхищенные глаза, шепчущие губы. Старался запомнить, словно им предстояла встреча, здесь ли, среди дымных окопов и окровавленных лазаретов, или там, где цветут неувядаемые цветы, сияет негасимая лазурь.

Когда последний солдат поцеловал знамя, отступил и полотнище продолжало колыхаться, Торобов почувствовал, как жарко стало в груди, наклонился к знамени и поцеловал туда, где к полотнищу прикоснулось множество молитвенных губ.

Грянула музыка, победный марш Хизбаллы. К солдатам через плац побежали дети, вручая каждому белую лилию. Солдаты под военную музыку, блестя автоматами, белея лилиями, шли к машинам, грузились. Полы брезента падали, скрывая солдат. Машины, рыча, покидали базу. Торобов не знал, почему подступили слезы. Смотрел, как исчезают зачехленные грузовики и лежит на плацу оброненный белый цветок.

– Теперь, брат Леонид, мы пообедаем, и у нас будет время для братской беседы. – Гассан, еще полон волнения, словно в нем продолжала звучать певучая струна, вел Торобова к машине. И у того, после минут самозабвения и молитвенной печали, вдруг снова потемнело в глазах. Он испытал страх, приближение опасности. База была окружена бетонным забором. На посту стояли автоматчики. Каменные бруски преграждали путь к воротам, и шальная машина с взрывчаткой не могла бы сквозь них прорваться. Но взрыв целил в него из неба, из солнца, сгущал небесную синеву в черное жерло, превращал в трубу гранатомета.

Это чувство не покидало его, когда ехали с Гассаном по Бейруту, по тем районам, что контролировались Хизбаллой. Несколько раз машину останавливали патрули, тихие, в штатском, с тревожными чуткими глазами.

– Остановись на минуту, – попросил Торобов, желая преодолеть страх, подняться в рост, на виду у незримого снайпера или взрывника. Убедиться, что страхи напрасны.

Машина остановилась недалеко от мечети. Голубая яйцевидная кровля, белые стены, островерхий минарет, с которого изливался металлический рокот. Голос муэдзина, усиленный мембраной, гудел, трепетал, страстно рыдал, порождая вокруг огненный трепет. Пространство дрожало, плавилось, текло, как стеклянный мираж. Казалось, мечеть силилась оторваться от земли и, подобно ракете, уйти в небеса. За домами рокотала другая мечеть, дальше третья. Город был космодромом, где работали стартовые двигатели могучих ракет. Сила и страсть одолевали земное притяжение. Еще минуту, и мечети на огненных вихрях уйдут в небеса, оставляя среди домов жаркие отпечатки.

Эта сила и мощь успокоили Торобова. Его покинули страхи. Наполненный звоном, потеряв часть бренной плоти, он вернулся в машину.

Они выбрали ресторанчик на набережной. За окнами синело море, медленно плыл белый многопалубный корабль, оставляя белесый след. Им принесли блюда ливанской кухни, много печеных овощей, изделия из острых сыров и кислого молока, суп из бараньей головы. Суп был жирный, густой, из блюда смотрела баранья голова, у которой отсекли губы и язык. Голова смотрела мутными вареными глазами, скалила зубы, словно смеялась. Торобов, черпая ложкой вязкий отвар, сдабривая его чесночной подливкой, испытывал оторопь от этого беззвучного смеха.

– А помнишь, брат Леонид, как мы ели в горах черствые лепешки, запивая водой из ручья? – Гассан подкладывал ему на тарелку печеные помидоры и ворохи пряной зелени. – А над нами кружили израильские вертолеты, и я все думал, – ударят, не ударят.

– А помнишь, брат Гассан, как над нами кружила ворона, и я сказал, что это израильский беспилотник, и ты захохотал, и мы смеялись полчаса подряд, не могли остановиться? – Торобов с любовью смотрел на близкое круглое лицо Гассана, вспоминая, как выглядело это лицо среди зеленых гор и рыжих откосов, по которым пролегали тайные тропы.

– А помнишь, брат Леонид, как мы разгружали первую партию «Корнетов» и наши наводчики поначалу боялись к ним прикоснуться? – Гассан с наслаждением предавался воспоминаниям, в которых все опасности и напасти были уже позади.

– А как сложилась судьба того наводчика, его все называли Воробьем? Когда он увидел «Корнет», поцеловал его, как невесту.

– Он стал лучшим наводчиком Хизбаллы. Когда «Меркава» пошли на Бенд-Джубайль, он выбрал в горах позицию. Первый танк показался на дороге, и он его поджег. Второй танк показался, и он его подорвал. Третий – опять! Четвертый – опять! Он поджег одиннадцать «Меркава», бил, пока оставались «Корнеты». Он погиб месяц спустя от пули израильского снайпера.

– А как поживает тот партийный активист, который принимал нас в своем доме и угощал апельсинами из своего сада? Никогда не ел таких ароматных солнечных апельсинов.

– Его звали Абдель Джафар. К его дому ночью прилетели два израильских вертолета. Его подняли прямо с постели, посадили в вертолет и увезли в Израиль. Мы собирали о нем сведения по всем израильским тюрьмам и не нашли следа.

– Я помню, в лагере недалеко от границы молодые бойцы, прежде чем идти на задание, рыли себе могилы. Заранее готовились к смерти. И там был один, его называли Орел, я подарил ему медальон с видом Кремля. Как он?

– Они ушли на задание, попали в засаду и все погибли, кроме Орла. Ему пробило голову, поломало руки, но он выжил. После госпиталя вернулся на базу, пошел поклониться могилам, где лежали его убитые товарищи. У своей пустой могилы, которая зарастала травой, заплакал: «Могила, могила, что я тебе сделал плохого? Зачем ты меня не взяла? Я сейчас в тебя лягу». Его с трудом увели.

Они молчали. Корабль за окном скрылся, но на море оставался белесый след. Баранья голова на блюде беззвучно хохотала. И Торобову казалось, что она хохочет над ним. Над его неведением. Над его неспособностью разгадать простую, лежащую в основании мира истину, которой владели те, о ком он спрашивал.

– Ты так и не приехал, Гассан, в Москву. Приезжай, подарю тебе зимнюю шапку.

– Приеду, брат Леонид. Хочу побывать в Сталинграде.

– Почему в Сталинграде?

– Там русские люди бесстрашно умирали за Родину. Они были шахиды. Весь русский народ – это народ-шахид. Мы здесь тоже умираем за Родину.

За окнами струилась синева Средиземного моря. Белоснежно и хрупко сиял Бейрут, волшебный город, как драгоценная чаша, составленная из чудесных мозаик, населенная народами, верованиями, хранителями древних поверий. Эту чашу раскалывали яростные силы, расшвыривали осколки. Пушки били прямой наводкой по дворцам и мечетям. Самолеты пикировали на усадьбы и парки. С десантных кораблей высаживалась морская пехота. Бейрут горел, стрелял, покрывался копотью. И снова, радениями мастеров и художников, собирались осколки чаши, смывалась копоть, на месте зловонных котлованов поднимали стеклянные башни. По синей воде плыли белые корабли, оставляя на море тихий серебряный след.

Баранья голова хохотала, словно знала обреченность беззащитного города, готового повторить судьбу Багдада и Триполи.

– Я не сказал тебе, брат Гассан, зачем я приехал в Бейрут.

– Чтобы вдохнуть воздух революции?

– Чтобы не вдохнуть гарь разорванного человеческого тела.

– Расскажи, зачем приехал в Бейрут.

Медленно, аккуратно, чтобы не обременять рассказ множеством подробностей, агентурных версий, собственных непроверенных домыслов, Торобов поведал Гассану о террористической группе «Меч пророка». О Фаруке Низаре, майоре иракской разведки. О взрыве русского самолета над Синаем. О взрыве полицейского управления в Триполи.

– Сейчас, по некоторым данным, Фарук находится в Ливане. Выдает себя за любителя древностей, интересуется Баальбеком. Ты отправляешь бойцов в Сирию воевать с ИГИЛ, а ИГИЛ уже здесь, в Бейруте, у тебя дома. Будет взрыв. Я его жду каждую минуту. В отеле, на улице, в этом ресторане. Фарук Низар – мастер террористических операций. Его нужно обезвредить.

Гассан молчал, думал, водил вокруг круглыми, кошачьими глазами. Словно хотел разглядеть террориста в сидящих за соседними столиками посетителях, в официантах, разносящих подносы с блюдами, в старике, закатившем глаза, вдыхающем пьяный дым кальяна.