Уважаемый профессор невольно признаёт, что Кремлёв (то есть, по профессору Козлову, «фальсификатор») некие события, пусть и не развёрнуто отраженные (или вовсе не отражённые) в подлинных и достоверных документальных исторических источниках, сумел реконструировать так, что эти воссозданные им события вполне адекватно отражают ход реальной, документально подтверждённой истории.
Эти события или могли быть, или на самом деле были!
То есть, по признанию профессора Козлова, мною была создана «некая гипотетическая модель» событий, которые действительно могли произойти в прошлом или даже на самом деле происходили, но не были отражены в документах.
Что ж, и на том спасибо.
Я, конечно, никакой «гипотетической модели» событий не создавал — недокументированные события давних лет и те или иные обстоятельства, с ними связанные, записал и описал автор дневников, то есть Л. П. Берия. Но хорошо уж то, что профессор Козлов благосклонно не отказал «второму информационному пласту» в праве соответствовать реальной истории.
Более того! Профессор Козлов признаёт:
«Если бы этот пласт был бы представлен в форме статьи, монографии, он мог бы стать историографическим фактом. Облеченный же в «дневниковую» форму, он не имеет ровно никакого научного значения».
А вот тут я чего-то не пойму.
Выходит, если бы Кремлёв не «тщился» в «творческих потугах» «изобрести» «дневники Берии» (использую словарь моих критиков), а просто проанализировал ряд моментов истории, привлекая не столько документальные источники (которых, собственно, в данном случае и нет), а проводя логический анализ и открыто строя некие «гипотетические модели» событий, которые действительно могли произойти в прошлом, то это было бы, по мнению профессора Козлова, приемлемо и допустимо.
И если бы Кремлёв излагал свои выводы в форме статьи или монографии, то такой результат «творческих потуг» Кремлёва мог бы быть благосклонно признан профессором Козловым и его академическими коллегами даже «историографическим фактом».
А тот же результат той же работы, но, «облечённый в «дневниковую» форму», не имеет, оказывается, по мнению профессора Козлова, «ровно никакого научного значения».
Так для вас что, спрашивается, важнее, господа-товаршци, — форма или содержание?
Может быть, содержание всё-таки важнее?
Надеюсь, читатель отдаёт себе отчёт в том, что вышеприведённое моё рассуждение, содержащее допущение о «выдуманном» мной тексте, я привёл для иллюстрации вывернутой якобы «логики» моего оппонента. В действительности я ничего, конечно, не выдумывал.
Далее.
Если вы, господа историки, признаёте, что содержание — пусть, по вашим уверениям, не подлинных, а подложных (пусть даже так, хотя это и не так!) — дневников Берии в огромном числе случаев не только не противоречит подлинной истории эпохи, но полностью соответствует им, то вы ведь сами себя высекаете.
Историки-академисты спокойно взирают на то, как на разных общественных уровнях — от высшего государственного до «кабельно-геббельного» телевизионного — подлинная история искажается и уродуется до неузнаваемости. И такая тотальная фальсификация в духе антикоммунизма и антисоветизма историков из Академии наук не тревожит и не возмущает.
Нередко и сами историки заняты тем же, то есть сознательной и очевидной для информированных людей фальсификацией типа того, что Сталин якобы встретил войну в стельку пьяным, а Берия якобы 21 июня 1941 года «стирал в лагерную пыль» неких «секретных агентов», якобы предупреждавших Сталина о том, что завтра начнётся война.
Даром что Сталин начал 22 июня 1941 года свой день в 5.45 и работал с того дня сутками…
Даром что Берия не только не «стирал в пыль» никаких, к тому же на деле никогда не существовавших агентов, а раз за разом в реальном масштабе времени информировал Сталина о военных приготовлениях по ту сторону границы.
Нет, напропалую, взахлёб, лгать и лгать о той эпохе, то и дело освящать ложь или передержки академическими регалиями — это допустимо.
А если какой-то, пусть не достоверно аутентичный, документ воссоздаёт подлинную историю эпохи (что академисты, как видим, и сами сквозь зубы признают), то это — подлог.
Подлог эпохи для них, оказывается, допустим.
А текст, адекватно воссоздающий эпоху, выходит, недопустим? Его сразу объявляют подлогом, а Кремлёв, повторяю, оказывается виноват уж тем, что господам-академистам хочется кушать и дальше, причём желательно «зелёную» «капусту» западных грантов».
Н-да-а…
Да, мне не предоставили формально достоверных доказательств аутентичности материалов Л. П. Берии. Но имеют ли право профессор Козлов и прочие академисты бездоказательно объявлять эти материалы подлогом?
Именно бездоказательно, потому что убедительных доказательств подлога ни профессор Козлов, ни кто-либо другой из моих оппонентов не привёл!
Возьмём общее право… Его основой — и именно основой так любимого ныне так многими классического буржуазного права — является принцип презумпции невиновности.
Напоминаю, что презумпция — это предположение, которое считается достоверным, пока не доказано законом обратное. По этому принципу всякое лицо считается невиновным, пока не доказана его виновность в установленном законом порядке.
Пока не доказано обратное, юристы считают факт достоверным.
Ситуация с дневниками Берии существует не в сфере юриспруденции, а в сфере истории и исторического анализа, и порядок её рассмотрения устанавливается не законодательством, а нормами научного анализа.
Но разве эти нормы профессором Козловым выдержаны?
Ведь подлог — это ложь. А о какой лжи — в широком историческом смысле — может идти речь, если — в широком историческом смысле — публикацией материалов Л. П. Берии восстанавливается историческая правда?
Переходя от общих рассуждений к тексту дневников Л. П. Берии, отмечу, что даже профессор Козлов не может указать ни на один лживый факт в тексте дневников, если не считать того утверждаемого профессором «факта», что этот, в принципе исторически адекватный, текст якобы не принадлежит перу Берии.
Фактически «экспертиза» профессора Козлова выявила лишь то, что по крайней мере основная часть текста дневников Л. П. Берии или полностью исторически достоверна, или не противоречит объективной исторической картине эпохи, описанной в дневниках.
Но профессор Козлов выделяет в тексте дневников и третий информационный пласт и пишет о нём следующее:
«Тем более такового значения не имеет третий, условно говоря, «личностный» пласт информации о Берии, идущий от Берии, — здесь мы видим не домысел, часто рождаемый увлеченностью идеей, а исключительно сознательную фальсификацию».
Сказать можно, конечно, что угодно.»
Да и написать — тоже, бумага всё стерпит.
Но не мешает помнить: то, что написано пером, не вырубить и топором.
А что здесь написал профессор Козлов?
Он написал, что часть текста дневников (заметим, не весь текст, а лишь один его «пласт») представляет собой «исключительно сознательную фальсификацию».
После такого ответственного заявления можно было ожидать, что мой оппонент тут же приведёт хотя бы одно конкретное подтверждение такого своего утверждения.
Увы!
Ни одного примера не приводится!
Да, если дневники не аутентичны и являются подлогом, то в них обязательно должен присутствовать тот третий пласт, о котором ведёт речь профессор Козлов. Собственно, тогда весь «дневник» только из одного такого пласта и состоит.
Но ведь наличие этого пласта мало лишь предположить — его наличие надо доказать! Не так ли? Причём доказать надо неопровержимо, приводя прямые доказательства, а не досужие рассуждения…
Ну, скажем, если бы в тексте обнаружилась следующая запись: «20 декабря 1940 г. Вчера закончил поэму «Великий Сталин на Кавказе» и читал её на заседании Политбюро в присутствии Кобы. Одобрили, и будем публиковать под псевдонимом «Александр Есенин», — то куда надо было бы отнести такую запись?
К третьему, по классификации профессора Козлова, пласту информации?
А вот это — не факт!
Да, такая информация не подтверждается достоверными документами ни прямо, ни косвенно. Но она достоверными документами и не опровергается! Даже такую запись — саму по себе — профессор Козлов мог бы аттестовать лишь как сомнительную по части достоверности, а не как подложную.
Да! Даже если бы в тексте дневников такая запись имелась, то и в этом случае у профессора Козлова или у кого-либо иного не было бы убедительных оснований для оценки такой записи как результата «потуг» Кремлёва.
