– Устькакин? – сообразил я.
– Ну.
– Идемте со мной.
– А вы из органов?
– Из прокуратуры.
Он не удивился, что его тут поймали и знают фамилию, – он удивился тому, что человек из органов повез задержанного на троллейбусе.
14
Не писатель я и не ученый, посему изводить бумагу вроде бы мне не пристало. А с другой стороны... Много я выдул разного стекла, много сделал приборов и всяких устройств. Да ведь со временем поломаются, поржавеют, потрескаются... Хозяйственник их спишет в утиль. И что же тогда останется на земле от Анищина Ивана Никандровича? Ноль. А тут дневничок. Допустим, из десяти мыслишек одна подходящая. Человек прочтет, задумается – и то хорошо, и то вспомнит.
Велика ли важность, что я помру. Велика. Сколько будет в рубле без копейки. Девяносто девять. Без копейки рубль не полный. А человек не копейка. Без человека человечество не полно.
Еженедельно вытираю подоконник, куда с улицы наносит гари и пыли. В смысле экологии многое смешит. Люди выступают против ракет и атомных взрывов, против войны и всякой опасной перепалки. Митинги, песни, и взявшись за руки идут. Чтобы уберечь природу. А в то же время, к примеру, личные автомобили клепают миллионами. И хоть бы один ученый подсчитал, скольким атомным взрывам равна работа этих всех машин хотя бы за год? Не станут, поскольку желание иметь свой автомобиль как бы священно, вроде деторождения. Подведу итог: войны не будет, атомных взрывов не будет, а природу все одно изничтожим.
Старым быть стыдно. Нельзя быть старым. Человек должен жить-жить, да и помереть. Без старости.
Свой дневничок я частенько начинаю словами: «Сегодня ничего не произошло...» Экая глупость: ведь день пришел! Разве это не произошло?
А бывает, что злюсь я на стариков по-собачьи. Например, в вопросах «культа личности». Жадно стоят у ларьков, хватают журналы, цапают газеты... Про «культ» читают да удивляются. Так и хочется сказать: «Чего же ты, старый хрен, изумляешься, когда жил в то время и все видел? Ах, не видел... Не ври, видеть не хотел – вот в чем правда про „культ“».
Испугался сегодня ночью... Открываю глаза от яркого света. Господи, думаю, кто же это проник в квартиру. Проник в квартиру и включил свет? А за окном такая лунища стоит, что она-то и включила свет над всем городом.
Бывало, переживал смерть близких и знакомых. Однако с годами чужие смерти принимались все легче и легче. Очерствел? Нет, тут другое. Скоро и сам помру, скоро и сам уйду. К ним, к умершим. Со всеми и встречусь. Так чего же переживать?
На кладбище собрался, могилку супруги Полины проведать. Ноги мои, ноги: идти не желают, сгибаться не желают и стоять не хотят. А до кладбища на двух автобусах, в людской круговерти помнет. Решился на такси. Однако их нет. Вдруг частник подкатывает. Люди его сторонятся. Махнул я рукой и влез. Обивочка, как во дворце. Парень здоровый и вида наглейшего. Ну, думаю, сдерет. А он интересуется, не помешает ли мне музыка. Включил душевную мелодию. Сижу, слушаю, все равно сдерет. Вам дым не помешает? Это меня спрашивает, в своей-то машине... Ну, думаю, если кофе предложит, вылезу к такой-то бабушке. А уже и кладбище. Интересуюсь со страхом, сколько с меня. Этот нахал улыбнулся и говорит: «Нисколько, мне было по пути...» Хлопнул дверцей и уехал. На кладбище, дома и даже ночью мне не дает покоя скрипучая мысли: что бы это значило? Содрал бы, недовез, обругал, нахамил... Я бы обиделся, но уснул бы спокойно, поскольку привычный факт. Но загадать такой каламбур? Господи, или докатились мы до такой жизни, что подвезти старика до кладбища без денег кажется подвохом или подвигом?
Делал ли я в своей жизни глупости? Еще сколько. Но есть одна моя самая непростительная глупость... Зная цену времени, я торопил его.
Есть на земле человек, который обидел меня так, что и не высказать. Я думаю о нем, потому что родной и единственный. Говорят, жестокость рождает жестокость. Мысль верная, известная. Я для этого человека ничего не жалел. Коли жестокость рождает жестокость, то доброта должна рождать доброту. Тогда вопрос... Почему щедротная доброта одного породила жестокость у другого?
В старости можно и поразмышлять что важно в человеке: ум или организм? Говоря иначе, дух или тело? Поскольку все, что есть в нашем организме, есть и у зверей, то главным в человеке полагаю дух. Правда, наш дух как бы находится на содержании у нашего организма.
Господи, как хорошо, что природа изобрела склероз... Если помнить пережитое, то согнешься под бременем.
Есть День защиты детей. Почему нет Дня защиты стариков?
15
Паспорт у него отсутствовал, но личность Устькакина сомнений не вызывала – феерический нос засвидетельствовал. С его слов я вписал в протокол имя-отчество, год и место рождения; споткнулись мы на социальном положении и месте работы.
– Ну кто вы: рабочий, колхозник, служащий? – добивался я.
– Мне это неизвестно. Вот осенью арбузы продавал...
– А теперь чем заняты?
– Мебель кому надо подношу.
– Короче, тунеядствуете?
– Я природу люблю, – он поджал синюшные губы.
– Ну и что?
– Летом грибов продаю на десятку в день. Малинку, черничку... Включая полезные травы. Дачникам-любителям шишечку поставляю для самоваров. У меня как бы кооператив из одного меня.
Свидетель оказался говорливым, что иногда полезно: не потребуется моих усилий на вытягивание слов. Кроме того, хвастуны частенько выкладывают правду, ибо желание покрасоваться сильнее природной осторожности. Устькакин рассказывал, как и сколько добывает лесных даров. Я слушал, и мне стали чудиться лесные запахи – кислая клюква, мокрая земелька, застойное болотце; потом эти запахи соединились в один, кисловато-древесный, будто у меня под столом второй месяц вымокали опилки. Я воззрился на нос свидетеля.
То ли Устькакин перехватил мой взгляд, то ли приметил дрожь моих ноздрей:
– Когда работал на мыловарке, нюхнул вещества.
– Какого вещества?
– Желтого, химического.
– И что?
– Нос позеленел.
– А не от суррогатов?
Теперь Устькакин обиделся всерьез: глаза порозовели и блеснули неприятно, синюшные губы сжались почти до полного исчезновения, а салатный нос стал, по-моему, раздуваться, как капюшон у кобры. К кисловато-древесному запаху спиртного добавился запах сопревших листьев – видимо, Устькакин шевелил в сапогах пальцами.
– Знаю один жуткий эпизод суррогатов...
Не дождавшись моей реакции, он эпизод этот выложил:
– Дело было на свадьбе. Вина приготовили, три года настаивали на сливе. Невеста отхватила не то дипломата, не то акробата. Он ей из-за границы черта в ступе привез. На свадьбу человек сто сошлось. Все в дубленках. Отец-то свою бутыль и выставил. Гости выпили по стакану – и один за другим на пол. Смертельное отравление. Сливы-то поставили с косточками, а в них кислота синильная...
В газетных статьях и фельетонах частенько употреблялось слово «некто», в котором была заведомая уничижительность: некто Иванов, некто Петров. Как бы не поймешь кто. Меня это раздражало, потому что некто всегда есть кто-то. Но вот передо мной сидел некто Устькакин, человек без работы, без жены, без детей и, по-моему, без носок и без нижнего белья.
– Я не забулдон и не алконавт, – сообщил он и, не приметив моей реакции, добавил: – Не керосинщик и не синюшник.
Поскольку я опять промолчал, раздумывая о странной породе людей, именуемой «некто», Устькакин сказал уже с некоторым упорством:
– И младенцовочкой не балуюсь.
– Младенцовочка – это что? – ожил я от упоминания необычного напитка.
– Спирт из-под музейных уродцев.
– Неужели пьют?
– С закусоном. Я и «три пшика» не употребляю.
– А это что?
– В кружку пива трижды брызнуть хлорофосом. «Полину Ивановну» тоже не уважаю.
– Кто она?
– Политура с водой. Я даже «Александра III» не принимаю.
– Расшифруйте.
– Одеколон «Саша» пополам с тройным одеколоном. А вот «Веру Михайловну» с удовольствием.
– «Вера Михайловна» – это валерьянка с мочевиной? – попробовал я угадать.
– Вермут. Ну, и водочка с пивом.
В молодости алкоголики вызывали у меня лишь досаду. Врачи извлекают из почек камни, оперируют желудки, облучают опухоли, пересаживают органы... А пьяницы, находясь в здравом уме, добровольно выводят эти органы из строя. Позже, по мере работы в прокуратуре, моя досада переросла, пожалуй, в ненависть. Я понял, что дело не во внутренних органах алкоголиков.
