— Увы, совсем немного. И меня пробирает дрожь при этой мысли.
— А как с провизией?
— С этим вообще худо! Ничего нет! Ни муки, ни воды… Продовольственный склад рядом с винным погребком.
— Да, черт побери! Мало утешительного. Тем не менее надо держаться, и любой ценой.
— Либо, защищаясь, умереть.
— Умереть? Гм!.. Как можно позже…
— Но я обеспокоен, очень обеспокоен.
Жан не ответил. Да и к чему слова! Он прекрасно понимал, что положение было критическое.
Впервые бесстрашный ковбой ясно испытал чувство страха. Не за себя, разумеется. Он так часто рисковал своей жизнью. Да и Боб рядом. Верный конь всегда может вытащить хозяина из любой передряги.
Если Жан и испугался, то только за восхитительную Хуану, чей тонкий профиль и стройный силуэт он увидел в конце коридора. Да, именно за нее! За ее мать, за всех, кого она любила!
Жан хотел любой ценой избавить девушку от горя, печали… даже от самого ничтожного беспокойства!
Мучительно медленно тянулось время. Напившись, негодяи дремали на земле у винного погреба и чего-то ждали, не решаясь нападать. Видимо, чувство самосохранения пока брало верх. Значит, еще мало выпили!
Главари, вероятно, умело дозировали количество спиртного. Главное — не довести этих индейцев до состояния тупого равнодушия ко всему окружающему.
Наступила ночь. Чтобы осветить поле боя и помешать тем самым осажденным скрыться, бандиты подожгли все, что могло гореть.
Вспыхнул грандиозный пожар. Запылали хижины рабочих, сараи, складские помещения, хлопковое поле. Огромное огненное море заколыхалось под черным, удушающим облаком дыма. Позже вспыхнули ангары[57], сушилки, склады с маслом, прессы, машинное оборудование, образовав вокруг имения непреодолимое огненное кольцо.
Осажденные с трудом могли дышать в этой печке. Забаррикадировавшись группами в отдельных комнатах огромного дома, они чувствовали себя как на сковородке. Со всех сторон летели искры, языки пламени подбирались все ближе и ближе. Воды не было. Тушить огонь приходилось одеялами.
Положение становилось отчаянным.
Сжав зубы и прищурив сухие глаза, дон Блас не отрываясь глядел на то, как быстро гибнет с таким трудом нажитое богатство.
И все это — по вине Андреса!
Впрочем, разве метис не сказал: «Вы будете таким же голодранцем, как и я!»
Этот человек не бросает слов на ветер! Внезапно жесткие, твердые глаза плантатора повлажнели, когда он перевел взгляд на жену и дочь.
В ужасе от разгорающегося пожара, диких криков и выстрелов нападающих, красные силуэты которых плясали, словно черти в преисподней, женщины подошли к нему.
— Дорогие мои! Неужели нас ждет разорение, нищета и смерть! — воскликнул дон Блас.
Железный Жан услышал эти полные отчаяния слова. Стараясь скрыть овладевший им страх, он бодрым голосом произнес:
— Что вы! Разорение всегда поправимо… нищету гонят прочь… а смерть надо презирать! Да и потом, до этого еще ох как далеко! Сеньор, вы разве не знаете, надежда умирает последней. Не все потеряно, я уверен в этом! Из любой ситуации можно найти выход… впрочем, я — живое доказательство этому.
— Молодой человек, мне уже почти пятьдесят! А вам — не больше двадцати. В этом возрасте ни в чем не сомневаются!
— Прошу прощения, сеньор! Мне около двадцати трех лет. Впрочем, я не совсем в этом уверен.
— Как? Вы не знаете точно свой возраст? У вас что, нет семьи… родителей?
— Увы!.. Мои родители… — остановился Жан, словно эти слова пробудили в нем жестокие воспоминания.
Наступило долгое молчание. Все с любопытством смотрели на молодого человека. Он почувствовал направленные на него заинтересованные взгляды. Но Жан боялся, как бы окружающие не подумали чего-либо дурного о его акценте…[58] о нем самом… родителях.
В конце концов жестом, преисполненным скорбного благородства, он вскинул голову и, невзирая на всю драматичность положения, посреди бушующего моря огня и торжествующих повстанцев, словно в кошмаре, заговорил.
Жан решил-таки поведать свою историю этим людям, которых едва знал и которым угрожала смертельная опасность.
Глухим голосом наш герой начал:
— Как бы старательно я ни рылся в своей памяти, самое большее, что мне удается, так это смутно различать двух женщин. Одна — молодая, красивая блондинка с ангельским лицом. Я ее называл по-французски «дорогая маленькая мама»! Другая — индианка, которую я звал мама и мамита! Вероятно, она была моей кормилицей.
Мама! Я никогда не видел ее улыбающейся. Она всегда была в черном, оплакивая убитого мужа.
В порыве жалости и сострадания Хуана схватила руку Жана, сжала ее и тихим, дрожащим голосом произнесла:
— Бедная мать! Кроме вас, у нее никого не было?
— Никого, сеньорита! А как мы любили друг друга, скорбя в глубоком трауре. Она целовала меня с такой беспокойной, страстной, почти болезненной нежностью, что до сих пор я чувствую ласковую теплоту ее губ!
Мы часами, молча, погруженные в мучительное созерцание, разглядывали портрет молодого человека в военной форме, с золотой звездой на алой ленте.
Это был мой отец! Она заставляла меня с ним разговаривать, как будто он мог нас видеть и слышать.
А когда эти воспоминания, одновременно такие жестокие и дорогие, воплощались в словах, мама часто повторяла на великолепном французском языке, на котором я лепетал еще в колыбели, фразу:
— Люби его, как любишь меня, о мой маленький ангел! Всегда чти его память. Он был прекрасным человеком, но стал мучеником, невинной жертвой мерзкой клеветы, отравившей ему жизнь. Позднее, когда ты вырастешь, то все узнаешь и оценишь сам!
Затем, внезапно, полный провал в памяти. Не стало мамы! Я остался один… среди негодяев, похитивших меня и пытавшихся вовлечь в какие-то мерзкие дела. Больше я никогда не видел своей мамы.
С тех пор я всегда один. У меня нет ничего: ни домашнего очага, ни любви, ни надежды.
— О! Как это ужасно! — не выдержав, зарыдала Хуана. Ее лицо выражало бесконечное сострадание. — Я и не думала, что можно быть таким несчастным.
Донна Лаура, ее мать, взволнованно воскликнула:
— Говорите, мой друг, говорите… После того, что вы сделали для нас, мы не можем быть равнодушны к вашей судьбе!
Почтительно склонив голову, Жан, волнуясь, продолжил:
— Ваши слова, мадам, для меня дороже всех наград. Что касается моей жизни, которая вас так интересует, то здесь достаточно нескольких слов.
Мне удалось убежать от моих похитителей и устроиться юнгой[59] на корабле. И здесь было очень трудно, но все-таки интересно и приятно. Я долго плавал. Однажды едва не погиб в кораблекрушении. Затем оказался в Америке. Жил кое-как, перебиваясь с хлеба на воду. И так продолжалось до шестнадцати лет.
