– Когда-нибудь ты это узнаешь, дорогая… не теперь.
– Когда-нибудь! – разочарованно повторила Жуанита.
Старая женщина лежала молча, со сдвинутыми бровями, глядя куда-то в пространство.
– Ты имеешь право знать это, Жуанита, – сказала она после долгой паузы. – Но подумай, если у меня есть друг и этот друг несчастен и он доверяет мне свое горе, могу ли я быть нескромной?
– Но мне ты могла бы довериться, мама!
– Да, конечно. Но я спросила у нее, можно ли посвятить тебя в нашу тайну. И она сказала – нет. Если бы мы жили в большом городе, я бы могла встречаться с этой моей… приятельницей во многих местах – в ресторане, в магазине. Но здесь мне пришлось принять ее тайно, с риском, что ты ее увидишь.
– Коротко говоря, – заключила Жуанита с легким оттенком ребяческой обиды, – ты находишь, что это не мое дело.
Сеньора помолчала. Больше они не возвращались к этой теме. В конце дня Жуанита, пройдя через луг, направилась к скалам, где вчера она встретила Кента. О шторме, что бушевал тогда, сегодня ничто не напоминало; мирный солнечный день угасал над спокойным морем. Но то был уже наполовину зимний день: лето и осень умерли вчера. Неподвижная тишина вокруг была тишиной зимы. Листья, еще вчера весело качавшиеся под ветром, мокрыми кучами лежали под ногами.
Волны, разбивавшиеся у ног Жуаниты, были чистого изумрудного цвета. Чайки сотнями прохаживались в красном свете заката по смятой и влажной траве на скалах, чистя свои перья и прихорашиваясь.
Жуанита вскарабкалась наверх и уселась в том самом углублении, где они сидели с Кентом, и в точно такой же позе. И снова вернулось что-то от того волшебства. Но не все. Пустое небо, пустое море – весь мир впервые казался ей сегодня пустым.
Вечером она позвонила по телефону Кенту в Солито, в гостиницу «Сент-Стефен».
В комнате ее матери было душно и темно, и царило то грустное, тоскливое настроение, какое вызывает болезнь. В гостиной было холодно и жутко, а в кухне у Лолы играли теплые красные отблески огня, двигались тени, слышался чей-то говор. Передняя, где находился телефонный аппарат, была погружена в темноту. Жуанита низко наклонилась над ним в ожидании, вдыхая знакомые запахи сырой штукатурки, мышей, мокрой шерсти.
– Сеньор Фернандец, – сказала она, наконец, нервно, вполголоса, когда ее соединили с гостиницей. Хозяин последней родился на ранчо Эспинозы семьдесят лет тому назад. Жуанита его хорошо знала.
– Сеньор Фернандец, это говорит сеньорита с ранчо. У вас остановился высокий молодой человек, с черными волосами, по фамилии Фергюсон. Пожалуйста, передайте ему, что я желала бы поговорить с ним.
– Да нет же, сеньорита, – возразил ласковый старческий голос, – у нас никто сейчас не живет. Отель закрыт до следующего сезона.
Смущение и разочарование охватило Жуаниту. Она еще пыталась бороться.
– Погодите минутку! Но вчера ваш отель еще не был закрыт?
– Он закрыт вот уже десять дней, сеньорита. С самого дня святого Франциска.
После нескольких слов благодарности разговор был окончен. Жуанита сидела подавленная в темной передней.
– Нита! – донесся сквозь закрытые двери слабый голос матери. – Кажется, звонил телефон, дорогая!
– Да, мама. Я уже ответила. Это так, пустяки, – произнесла дочь. И снова воцарилось молчание. Мрак все сгущался и сгущался в пустой передней, во всем пустынном мире и в сердце Жуаниты.
Дни шли за днями. Но что-то новое вошло в жизнь Жуаниты.
Все случившееся: встреча с Кентом на скалах, их беседа, то, что он провел ночь на ранчо и ускользнул, даже не простясь, что он стоял под окном и наблюдал за ней, этот таинственный эпизод с дамой под вуалью – все это Жуаните, не склонной к подозрительности, по-детски доверчивой, скоро стало казаться простым и естественным. Может быть, он счел неудобным явиться в дом в такой поздний час… А до секретов незнакомой приятельницы сеньоры, ей, Жуаните, нет никакого дела!
Но то, что Кент, сказавший ей глазами, что она ему нравится, Кент, неожиданно пробудивший в ее сердце теплые, дружеские чувства к себе, проявил затем равнодушие и небрежность, это было очень трудно пережить.
Она жаждала поговорить с ним еще. Все ее мысли облекались в форму разговора с ним. В холодные вечера, кутаясь в ветхую, вылинявшую японскую шаль, она задумчиво смотрелась в зеркало.
Гибкая фигура, голубые глаза в черной бахроме ресниц, ореол золотистых завитков – и никто, никто не видит всего этого!
Она пыталась смехом, молитвой, усилием воли отогнать то, что вошло в нее, но оно оставалось там. Что-то случилось с ней. Жизнь на родном ранчо неожиданно стала казаться нестерпимо скучной. Иногда она ненавидела Кента Фергюсона, иногда же трепетала от чувства, далеко не похожего на ненависть. И ни о чем ином не могла думать.
Новая тень омрачила ее дни. Сеньора Мария все не поправлялась и не вставала с постели. Временами ее мучило удушье. Когда оно проходило, Жуанита читала ей вслух. Дни становились все короче, темнело рано. И вокруг стояла такая тишина, что даже воркование голубя за окном спальни заставляло обеих женщин вздрагивать.
А вечером извне не доносилось уже ни единого звука. В комнате слышался только ровный голос читавшей Жуаниты, размеренно тикали часы, да попугай возился в своей клетке.
Больная лежала спокойно и молча, словно восковое изваяние под ярким индейским одеялом.
– Мама, тебе бы следовало посоветоваться с доктором, – неоднократно умоляла ее Жуанита. Но мать только улыбалась и качала головой.
– Это обыкновенная простуда, – уверяла она, тяжело дыша.
Однако, на десятый день Жуанита потихоньку съездила в Солито и поговорила с врачом. Он как будто тоже придерживался мнения, что простуда сеньоры не была таким пустяком, как ей казалось.
В тот же день все вокруг странно изменилось, мир для Жуаниты задернулся черной завесой. Обращение к доктору словно приблизило удар. Если, как уверяла сеньора, она до сих пор не нуждалась в помощи врача, то за несколько часов положение ее стало настолько серьезным, что никакая помощь не могла уже спасти ее.
Она лежала так же тихо, как все эти дни. В кухне болтали девушки, кричали дети, а за окнами слышалось мычание коров, скрипели ворота, вдалеке шумело море.
Жизнь текла обычным порядком. Так же каждое утро дети приносили на кухню для сеньоры только что снесенные яйца, еще теплые, с приставшими к ним мелкими перышками. Так же кружили над гумном шумные чайки, так же поднималось кроваво-красное солнце над холодным, серым, как сталь, морем.
А сеньора умирала.
Жуанита, не хотевшая верить этому, подавленная и оробевшая, днем и ночью ухаживала за матерью. Ей помогала Лолита. Но больная требовала очень мало забот. Попросит порой глоток холодной воды, пробормочет что-то глухо и невнятно, покачает тревожно головой и снова лежит тихо, как восковое изваяние.
