Читаем без скачивания Белая дыра - Николай Веревочкин

Такого мрачного города в своей жизни Прокл еще не встречал. И дело было даже не в казенной архитектуре, сером бетоне зданий, оградах, похожих на тюремные решетки.

В этом городе не было людей. И пустоглазые скелеты многоэтажных домов, с размытыми дождями и местами обвалившимися стенами, казались надгробными памятниками над массовыми захоронениями. Сырые, темные прибежища сквозняков, они источали запах могил. Кладбищенская тишина пахла плесенью подвалов. Не было слышно даже привычного для человеческих поселений воробьиного щебета. Посаженные некогда людьми, деревья разрослись и приобрели вольные очертания. Клены, тополя и березы выглядывали из пустых глазниц окон первых этажей. Нарушая линейность аллей, в посадки вклинивались пришельцы из дикого леса — осины. Молодая поросль коряво топорщилась с полуобвалившихся, растрескавшихся балконов, с крыш, оставляя впечатление плешивости. Тенистые колодцы дворов были усеяны полуистлевшей рухлядью. Из-под прелой листвы травами-мутантами торчали ржавые пружины матрацев, с ветвей деревьев свисали автомобильные покрышки, ботинки с ожестеневшей от непогод кожей, капроновые колготки, останки детских колясок и велосипедов. В прямоугольнике хоккейной площадки набирала силу дикая вишня. Если бы не обильная растительность, можно было бы предположить, что город подвергся жестокой бомбардировке. Ограды, руины, стволы деревьев были переплетены хмелем. Памятник на центральной площади, укутанный этим вьющимся растением, казался окаменевшим великаном, погруженным в вечный сон.

Прокл поднялся на проржавевший, скрипящий на ветру скелет ретранслятора, к самому уху-тарелке, в надежде сориентироваться в пространстве. Но странную картину для родных раздольно степных мест увидел он с высоты. Несколько десятков зданий со всех сторон были плотно окружены лесом. Ни одной поляны не просвечивалось в сплошной зелени листвы от горизонта до горизонта. Лишь куда-то на запад, нарушая казарменную прямолинейность брошенного города, уводила извилистая, как лыжня слаломиста, дорога-просека.

Город, увиденный весь сразу, напугал Прокла зданием без окон, похожим на раскрашенное спецназом пасхальное яйцо. Пестрые пятна сливались с хвойным лесом, и лишь купол чернел проломом, края которого корявились рваной арматурой. Приглядевшись, можно было увидеть на закамуфлированных под вечнозеленую сосну стенах радиальные трещины.

Было ясно, что птенец из этого яйца уже вылупился, проклюнув бетонную скорлупу. Должно быть, шуму было много. Прокл представил черного прожорливого цыпленка размером с пятиэтажный дом, разгребающего лапами асфальт на центральной площади. Встретиться с ним Проклу не хотелось. Закопченная изнутри дыра яйца пахла Чернобылем.

На дороге, ведущей из города, стоял указатель, на котором с одной стороны было перечеркнуто «Самановка», а на другой «Неждановка» — не перечеркнуто.

«Заблудился. Не надо было дорогу срезать, — сердясь на себя, подумал Прокл. — Дождь, однако, собирается. А что делать — придется в лесу заночевать. В такую темень без фонаря много не находишь. Или ногу подвернешь, или глаз о сучок выколешь».

Прокл сбросил с плеч потяжелевший за долгий путь рюкзак и почувствовал себя невесомым. Сердце перестало стучать в ушах, и он услышал над собой лиственный прибой безбрежного лесного океана. Пахло грибами и близкой грозой.

Вытащив металлоискатель, Прокл сел на рюкзак и прислонился спиной к стволу дерева. Мгновенно тело его налилось свинцовой усталостью. «Сейчас разведу костер, — думал он, чувствуя, как смыкаются веки, — наломаю веток под днище палатки. Нет, пожалуй, палатку ставить не буду. Да и костер разводить незачем. Залезу в спальник, завернусь в полиэтилен. А впрочем, можно поспать и так, на рюкзаке. Вот только надо бы полиэтилен достать. А может быть, дождя и не будет…»

Прокл медленно проваливался в сладостную бездну сна, как вдруг, совсем рядом, из непроглядности ночи задорно заорал петух.

Разбуженный петушиным криком, Прокл с омерзением почувствовал прикосновение чего-то влажного и липкого. Он пнул темноту. Под носком ботинка глухо екнула живая, мягкая плоть. Неведомый зверь заверещал и исчез, невидимый в невидимом. Оттерев наслюнявленную руку о брюки, Прокл, с трудом преодолев притяжение сна, поднялся.

Снова в ночи заорал петух.

Забросив за плечи вдвое потяжелевший рюкзак, защищая раскрытой ладонью глаза, он, спотыкаясь о корни и натыкаясь на ветки и стволы, заспешил на домашний звук, радуясь, что не промахнулся во мраке мимо Неждановки.

Из лесу он вышел одновременно с луной, на несколько минут выкатившейся из непроглядных облаков.

Мрак вспыхнул серебром.

Увы, это не была Неждановка.

Лес подходил к крутому обрыву, с которого, если бы не внезапно вспыхнувший свет, Проклу предстояло долго падать, разбиваясь о каменистые выступы, к волнуемым предгрозовым ветром пойменным тугаям, где сквозь обильную влаголюбивую растительность просвечивали десятки озер. Ночные совы беззвучно кружились над серебряным пейзажем, подчеркивая нереальность, призрачность открывшегося провала.

Городское, не избалованное простором сердце Прокла сжалось в сладкой тоске. Так чудесно и мило было это бескрайнее безлюдье, что трудно было поверить в эту ночь и этот уютно дикий пейзаж.

С трудом оторвав взгляд от поймы, Прокл обратил внимание на человеческое жилище, обезобразившее это очарование нескладностью. Изба с единственным сиротливо чернеющим окном казалась нищенкой, вытесненной к краю обрыва стеной леса, и вызывала жалость своей беззащитностью. Чем-то она напоминала неуклюжую, угловатую баржу на дне пересохшего моря. Ни плетня, ни забора, ни самой плохонькой жердяной ограды вокруг. Лишь телега, раскосолапя колеса, стояла рядом, уткнув в каменистую почву сопки оглобли, да трехногие козлы лежали возле кучи наколотых дров.

На крыльце дремал старый пес. Увидев незнакомца, он встал и приветливо замотал огрызком хвоста. Потрепав гостеприимного пса по жесткому загривку, Прокл постучал в дверь.

Словно напуганная этим стуком, луна спряталась за облаками.

На стук никто не ответил, но двери раскрылись сами собой. Прокл вошел в сени и споткнулся о чье-то тело. Тело недовольно хрюкнуло, но с места не сдвинулось. Переступив через него, Прокл уткнулся в стену. Пройдя вдоль нее, он нащупал дверь в кухню, которая также не была заперта.

Однажды мучимому жаждой Проклу вместо ожидаемой им родниковой воды подсунули стакан неразбавленного спирта. Но на этот раз, открыв дверь, он испытал более сильное впечатление. Густой, ядовитый воздух скотобазы ударил в нос, едва не свалив с ног. Пахло прелым силосом, свежим навозом, парным молоком, требухой только что разделанной свиньи, чем-то невыносимо кислым и терпким. От спертого воздуха резало глаза. Душная темнота сонно чавкала, сопела, скреблась, перестукивалась, храпела и похрюкивала.

— Есть кто живой? — спросил Прокл, натягивая на нос ворот свитера.

Кто-то невидимый тепло и вкусно дохнул на него. Во тьме заблеяли, и блеяние плавно перешло в женский заспанный голос:

— Уйди, Машка! Все волосы на рога намотала. Митрий, вставай, кого-то черт принес.

Под грузным телом зашуршала солома и кто-то голосом Высоцкого проворчал:

— Уйди, Машка, всю грудь копытами истоптала. Это ты, Илья?

— Нет, это не Илья, — ответил Прокл, — это так, прохожий.

— Прохожий, на лешего похожий, — проворчал разбуженный мужик. — Где у нас топор-то, Нюрка?

— Да вы не волнуйтесь, — нежно успокоил темноту Прокл.

— А чего нам с топором-то волноваться? — весело удивилась из темноты Нюрка. — Пусть кто без топора волнуется.

Чиркнула спичка, и печальный, тревожный свет керосиновой лампы вырвал из мрака коренастого кривоногого мужика в исподнем, буйно заросшего волосами. Лишь пронзительные лешачьи глаза да крючковатый нос проглядывали сквозь кучерявую растительность. Он стоял по колено в золотой соломе, в вытянутой руке держал лампу с закопченным стеклом, а в правой опущенной — топор с прилипшими к окровавленному лезвию птичьими перьями. Из соломенного облака неприступной вершиной круто взмывало вверх Нюркино бедро. Женщина жмурилась от света. По деревенским меркам она была красавицей: круглолица, румянолика, пышноволоса, сдобна телом. Рядом с ней лежала черная коза, поблескивая золотым сором соломинок, и глупо таращилась на незнакомца. В углу, сокрытая тенью мужика, лежала корова. Животное пережевывало вечную жвачку, ее вдовьи глаза с печалью и укоризной смотрели на Прокла. Вдоль глухой стены вперемежку с поросятами и козлятами спали ребятишки, припорошенные все той же соломой. Седогривая кобыла затрепетала губами прямо в ухо Прокла, нервно подрагивая кожей. К боку ее жался жеребенок.

В этом золоте соломы и равноправном ночлеге людей и животных было бы библейское очарование. Но смущал терпкий запах.