Читаем без скачивания Туз пятой масти - Хелена Секула

Я не поняла, о чем она говорит. Наверное, у меня был очень глупый вид, потому что она повторила:

– Приводы в Кракове есть, спрашиваю!

– Да вы что! – машинально возмутилась во мне прежняя Дорота Заславская.

Я забыла, что играю роль потенциальной кандидатки в ее бордель.

– А-а, все вы так говорите, – презрительно буркнула Марыля. – Ну что ж, выглядишь ты неплохо. Если я тебя возьму, то запомни: по городу не шляться, по кабакам не ходить, в одиночку работать не пытаться, ясно? У меня останавливаются приличные иностранцы, в основном шведы! Клиенты постоянные, больше всего работы по субботам и воскресеньям. Как правило, это милые молодые люди, бывают, естественно, и постарше. Я уже несколько девочек очень хорошо выдала замуж. Тебе надо у меня прописаться. И помни: самое важное – соблюдать законы и чтобы все было шитог крыто!

Мне подумалось, что чертова баба сейчас потребует у меня паспорт.

– Разумеется, официально будешь числиться горничной. Получишь стол, кров, процент от каждого клиента. От чаевых и подарков – пятьдесят процентов мои. Если поймаю на воровстве – выкину за дверь. Тебе сколько лет?

– Девятнадцать… – выдавила я, ошеломленная ее деловым тоном.

– Документы есть?

Вот оно! Я пошарила в сумочке, делая вид, что ищу паспорт.

– Наверное, в гостинице оставила.

– Малышка, это твои проблемы, где ты оставила паспорт, но если у тебя его нет или ты несовершеннолетняя, забудь сюда дорогу. Найдешь паспорт – завтра можешь переезжать. Вали отсюда.

Я вернулась на Черную Ханчу в дом отдыха. Анеле я сказала, что часы потеряла. Она очень огорчилась. Платье и босоножки я продала горничной из гостиницы «Турист и рыболов» всего за восемьсот злотых, хотя было ужасно жалко.

Я снова ходила на речку с книжкой, чтобы постепенно освоиться с тем, что довелось узнать. Я повзрослела и перестала ужасаться тому, что узнала. Мне было очень стыдно, что я так жестоко ворвалась в прошлое своей матери, в ее тайну. Но я не жалела, что повидала Горгону, Мельку и эту… Марылю.

«Погоди, старая мочалка! – При одном воспоминании о владелице пансионата «Русалка» во мне вскипал блатной жаргон. – Если только буду убеждена, что это ничем не навредит маме, то, клянусь Богом в небесах, напишу на тебя анонимный донос в прокуратуру. Пусть уж эти глупые девахи гуляют с иностранцами на свой страх и риск, раз иначе не могут!»

Ну хорошо, а дальше что? Ни в коем случае нельзя выдать, что я знаю тайну моей матери. Кем бы она ни была в семнадцать лет, теперь стала достойным человеком. Только это и имеет значение.

А Владислав Банащак? Когда-то он продавал мишуру и девочек, а через двадцать лет тоже стал порядочным человеком? Что-то сомневаюсь.

И только сейчас до меня дошел зловещий смысл фразы, которую я подслушала в библиотеке. Я целых три месяца не позволяла себе о ней думать, пока воевала со всем миром, пока до соплей жалела себя саму. Господи, какой же я была страшной эгоисткой! Боялась, что я—я, Дорота Заславская, могу оказаться дочерью женщины с таким прошлым!

Ведь он грозил моей маме, маму он шантажировал!

«Этот торговец живым товаром шантажирует мою мать» – именно так подумала я. И мне стало до жути страшно за нее. Чего он хочет, какая опасность ей грозит? Чем я могу помочь?

Можно прямо сказать: мамочка, я все знаю, не бойся этого… этого упыря.

Но есть еще и отец. С ним ведь тоже надо считаться, и прежде всего – с ним! Если мать почувствует себя в опасности, будет ли она искать помощи у отца? Они ведь любят друг друга, они доверяют друг другу во всем! А если мама не придет к отцу за помощью?

Мне надо все разузнать об этом… Мишуре. Самое главное: чего он хочет? Как обезоружить шантажиста? Деньгами?

Прокурор!

А что, если написать анонимку прокурору? Да читают ли в прокуратуре анонимки?

Нет! Ни в коем случае нельзя ничего предпринимать без ведома матери. А она как раз стремится все скрыть от меня и от отца. По какому праву я накатаю письмо в прокуратуру?

В один прекрасный день меня осенило: самое лучшее средство от шантажа – встречный шантаж! Господи, если бы я могла с кем-нибудь посоветоваться!

В Варшаву мы с Анелей вернулись за несколько дней до приезда родителей и принялись за генеральную уборку. Анеля как раз натирала полы на втором этаже, когда в дверь позвонили. Это оказался страховой агент. Сунув мне в руку конверт, адресованный матери, он пояснил:

– Анкета на страхование автомобиля.

Я объяснила, что «мерседес» отца давно застрахован от всех мыслимых бедствий.

– Но речь идет о «Варшаве», зарегистрированной на имя Марии Заславской, – удивился агент.

У нас никогда не было никакой «Варшавы»…

ЗАСЛАВСКАЯ

Нельзя же так распускаться! Каждая мелочь выводит меня из равновесия. Если так будет продолжаться, не хватит сил, чтобы довести дело до конца. А я обязана все завершить. Только потом можно заболеть, рехнуться, умереть…

Подумать только – меня расстроил обычный конверт из страховой компании, который я нашла на своем письменном столе после приезда из Испании!

Я сидела как парализованная, глядя на страховой полис моей машины, и в ужасе строила догадки: кто его получил, Анеля или Дорога? Если Дорота, то заглянула ли она внутрь? Конверт ведь не заклеен.

Во что я превратилась за неполные пять месяцев? Подозреваю всех, никому не доверяю, даже самым близким людям. Подумать только! Совсем недавно я считала, что мне нечего от них скрывать. Я жила только для них – для мужчины, который двадцать лет был моим мужем, и для нашей дочери. А еще ради своей работы, которая много лет назад, у истоков моей искалеченной жизни, подняла меня из рабства и сделала человеком.

Нечего скрывать! Конечно, это звучит парадоксально, ведь в моей жизни была глава, которую я скрыла от всех, в первую очередь – от Адама. Но я не чувствую угрызении совести, ведь тогда мне было всего семнадцать лет…

Упрямая память бунтует, не желая перематывать пленку назад…

Пьяный клиент наконец заснул. Я чувствовала себя не униженной, а просто грязной, и мечтала выкупаться. Еще – физическое отвращение к своему телу за то, что оно по-прежнему мое. И омерзение, дикое омерзение к этому храпящему кабану, который купил меня, вот как эту бутылку «Мартеля» на столике.

Уже два года я не мерзла, всегда была сыта, но память о голоде и побоях не стерлась, хотя никто уже не смел поднять на меня руку: ведь я была Жемчужиной, знаменитой шлюхой портовых кабаков!

Однако уже тогда мое затоптанное человеческое достоинство понемногу воскресало, потому что я все больше мечтала сбежать. Сбежать от репутации первой дамы порта, от бандерш, а прежде всего – от опекуна!

Теперь, в этой квартире, где не было ничего моего, из небрежно брошенной одежды выпал бумажник. Он лежал на полу и сразу же приковал мое внимание.

В конце концов я подняла его и заглянула внутрь. Сколько же там было денег! Толстая пачка старательно сложенных, могущественных зеленых банкнот! Деньги – это независимость! А независимость – это другая жизнь… Хлеб и крепкие новые туфли, теплая печь зимой и никаких клиентов и Мишуры! Вот что тогда было для меня жизнью. В тот миг я подумала, что надо ловить удачу, посланную едва ли не самим Господом Богом, упущенный шанс не повторится!

Через час я сидела в поезде, уходящем из Щецина. Стоял тысяча девятьсот сорок девятый год. Четвертый год без войны. Поезд мчался в разрушенную Варшаву.

В этом поезде умерла Жемчужина, дорогая шлюха, гордость портовых баров. На варшавском вокзале из вагона вышла Мария Козярек, пока еще не медсестра.

Стыдится ли Мария Заславская за ту Марию, терзается ли укорами совести? Мария Заславская даже не краснеет за Жемчужину, потому что это совсем другой человек. Потом потекли годы, прошлое отдалилось от меня и казалось теперь эпизодом из чужой жизни.

Трудно понять, а еще труднее объяснить, но уже через несколько лет я не чувствовала никакой связи между Жемчужиной и Марией Козярек, студенткой медицинского училища, потом медсестрой, наконец, Марией Заславской – женой и матерью.

Это было трудное время. Только нечеловеческим усилием воли мне удалось закончить училище, невзирая на колоссальные пробелы в образовании. Потом появился Адам, мой первый пациент. То, что он полюбил меня, а я полюбила его, было моей величайшей победой над мрачной тенью, грязью, которой запятнала меня война, потому что самые страшные годы моей жизни непосредственно связаны с ней.

Некоторые натуры закаляются в страдании и нужде. Я не из таких. Я страдала, терпела голод и побои после смерти родителей в сорок третьем. В то время мне было одиннадцать.

Оказавшись в Щецине, я была готова на все, только бы не знать больше голода и битья. Я и теперь способна на все, чуть ли не на любое преступление, на всякую подлость, если кто-нибудь захочет разрушить этот с трудом построенный мир, причинить зло моим близким…