— Думаешь, я поверю?
— Хочешь, поклянусь?
— Вовсе нет. Может, твой поцелуй меня скорее убедит? Я пришла к тебе сюда в такую непогодь, а ты еще даже ни разу не обнял меня.
— О, Катарина! Я же весь день предвкушал этот поцелуй, ждал этого вечера. Но нужно же было сперва тебя от шторма укрыть. Может, простишь? Обещаю вдвойне, втройне наверстать это упущение, ей-Богу!
Он стал целовать ее так страстно, что они вскоре совершенно забыли о ненастной погоде. Катарина снова почувствовала себя, словно загипнотизированной. В объятиях Петера она была такой счастливой, как никогда в жизни.
— Как это прекрасно! — вздохнула она вдруг. — С тобой я могла бы плыть вечно, и пусть себе сверкает молния и гремит гром.
— Ты совсем не боишься шторма?
— Именно он мне и нравится. Над нами черное, перерезанное молниями небо, а внизу — бушующее море. Но в сердцах у нас светло и тепло.
— Это ты хорошо сказала, Катарина. За это давай выпьем по бокалу вина.
Петер достал припрятанную бутылку. Наполнив бокалы, он передал один ей и прикоснулся к нему своим:
— За удивительное совместное плавание, Катарина. И за счастливое возвращение домой!
— Спасибо, Петер. Но я пью только за счастливое время на борту «Людмилы», о возвращении домой мне сейчас не хочется думать.
— Тебе дома плохо?
— Не напоминай мне об этом, Петер. Давай никогда не будем об этом говорить.
— Значит, ты тоже дома бываешь неохотно, — сделал заключение Петер. — Но когда я пожелал нам хорошего возвращения, я, собственно, имел в виду, чтобы «Людмила» благополучно вернулась в Киль, не более того. Что нас ждет дома — об этом я и не думал.
— Давай насладимся этим круизом таким, каким он сложится, — тихо попросила Катарина. — Я так рада встрече с тобой, что считаю эту поездку неожиданным счастьем. Считай и ты так же. Прими меня такой, какая я есть: иногда экскурсовод, иногда горничная. Не спрашивай о моей семье и о моем происхождении. В конце путешествия расстанемся хорошими друзьями.
— Если ты так хочешь — мне ничего не останется, кроме как подчиниться. — В словах Петера сквозило явное сожаление. — Я тоже неохотно бываю дома у родителей…
— Я так мало знаю о тебе, — задумчиво произнесла Катарина. — Но я думаю о тебе постоянно: и на работе, и в свободное время. Мне этого достаточно.
— Честно говоря, и рассказывать-то о себе особо нечего. У отца хозяйство, которое должен унаследовать мой брат. Я не против, потому что смог таким образом осуществить свою мечту о путешествии. Целое лето я участвую в круизах в качестве стюарда. Зимой ищу себе другую работу. На Рождество я должен быть дома. Там меня каждый раз ждет масса упреков по поводу моей бродячей жизни. Я должен, мол, в конце концов остепениться, основать семью. И такие нотации я слышу постоянно.
— Нечто подобное и мне всегда талдычат, — рассмеялась Катарина. — Моя мама вдова, живет на скромную пенсию. Правда, у нее нет даже маленького хозяйства, которое я могла бы унаследовать. Ее самая заветная мечта — заполучить зятя, чтобы я на старости лет была обеспечена. А в двадцать два не очень-то беспокоишься о закате жизни.
— Значит, ты против замужества? — спросил Петер.
— Ну, не так категорично, конечно. Но во всяком случае не по финансовым соображениям.
— А что другое может тебя склонить к этому?
— Для меня существует только один повод думать о замужестве.
— Какой же?
— Искренняя любовь, сердечные отношения, взаимопонимание и доверие.
— А не слишком ли ты взыскательна? — спросил Петер. — Такой брак, наверное, большая редкость. А если тебе не суждено будет найти подобное счастье?
— Тогда сосредоточусь на работе и буду довольствоваться этим.
— Ты необыкновенная девушка, Катарина. Все молодые дамы, которых я знал до сих пор, только и мечтали о скорейшей свадьбе. Ну, разумеется, неплохо бы, чтобы избранник имел состояние и положение. И что, тебе даже наплевать, кем твой муж будет по профессии? Лишь бы любил тебя?
— Да. Примером может служить наше семейство. Мои предки были восточного происхождения и вынуждены были перед началом войны срочно эмигрировать, потеряв все. Ни одному члену семьи образование и профессия не помогли обрести прежнего положения. Я это говорю к тому, что любые материальные блага сегодня есть, а завтра их может не быть. Нетленной остается только любовь.
— Скажи, а ты бы вышла замуж за человека без постоянного места жительства, который нынче здесь, а завтра там?
— Несомненно. Если бы я его любила и была уверена, что он любит меня.
При этих словах у Петера потеплело на сердце. Взволнованный, он страстно обнял ее и осыпал поцелуями. Он вдруг почувствовал, что она дрожит.
— Ты замерзла? — спросил он. — Как бы хорошо нам сегодня здесь не было, если тебе холодно, надо идти. Давай спускаться вниз.
Она не стала сопротивляться, и вскоре они распрощались у дверей ее каюты.
Петер возвращался сегодня в свою «спальню» весьма задумчивым. Никогда еще в своей жизни не размышлял он всерьез о прочной привязанности. Но теперь с ним происходило что-то до сих пор неведомое.
Ему не составляло большого труда представить себе долгую совместную жизнь с Катариной. Но мог ли он, имел ли право обрекать ее на жизнь с бродягой, каким был он сам?
* * *
Соня Вимут припарковала свой шикарный спортивный автомобиль перед домом принцессы Ангербург. Это был маленький одноэтажный домик из красного обожженного кирпича, как большинство домов в этой местности. Улица была вымощена бесформенными булыжниками. Сейчас, когда стояло лето, лишь сад производил приветливое впечатление. Роз в нем цвело видимо-невидимо, и это естественно, ведь Ойтин не зря считался городом роз. Красные, белые, желтые, они вились вокруг маленьких подпорок, ползли вверх по стене дома и по забору. На калитке палисадника висел почтовый ящик, а на нем крошечная табличка: «Ангербург». Никому бы и в голову не пришло, что здесь, в этом скромном доме, может жить настоящая принцесса.
Соня поджала губы: даже в такой мелочи здесь проявляют свою аристократическую сдержанность. Если, мол, вы не живете теперь в замке, а лишь в маленьком домике типовой постройки, то лучше и не афишировать, кто вы. Иначе прохожие могут догадаться, что здесь живет обедневшая семья аристократов.
Соня уже пожалела, что поставила машину прямо перед домом. Она была далека от желания прихвастнуть перед матерью Катарины и показаться нескромной. После некоторой заминки Соня дернула за шнур старомодного звонка.
Из-за дома выглянула женщина средних лет в платке и в фартуке. В руках она держала грабли.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
