Григорий приподнялся на локте и огляделся. Он лежал под знакомой распутинской шубой на какой-то мешковине с хрустящей соломой. Вместо испачканной кровью рубахи – солдатская гимнастерка. Кто и когда переодел, память пожимает плечами. Почти половину комнатушки занимает топчан, в углу приткнулась тумбочка с тазиком и кувшином. Потянул носом – поморщился. Пахло дымом и какой-то кислятиной. Заметил пар, идущий изо рта, и понял, насколько холодно в этом склепе. Ничего похожего на центральное отопление в комнатушке не было, и только один из углов закруглялся бочком голландской печки. Всё правильно. Это советская власть разбаловала народ бесплатным центральным отоплением. А до революции даже в господских апартаментах температура зимой редко превышала 17 градусов. Отсюда мода на ватные стёганые халаты и ночные колпаки, потому как холодно.
Григорий аккуратно спустил ноги на замызганный деревянный пол. Считай, вторые сутки провёл, не снимая сапог, но разуваться в такой грязи и холоде совсем не хотелось. “Сейчас проверим, гость я или пленник?” Распутин подошел к двери, подергал, удостоверился, что заперто. “Всё-таки арестант…” И врезал от души кулаком по дереву, дополняя грохот словами Винни-пуха.
– Сова! Открой! Медведь пришел!
– А ну-ка, не балуй! – раздался сонный, раздражённый голос из-за двери. После паузы с сопением и шуршанием добавил, – чего надо?
– Сам с трёх раз догадайся!
– Погодь!..
Звякнул засов, скрипнули петли, и в появившуюся щель просунулось заспанное лицо с кустистыми бровями, скрывающими глаза, висячим носом и усами, как у Тараса Бульбы. Малоросскую физиономию украшала форменная мерлушковая шапка с суконным верхом и кокардой.
– Как службу тащишь, боец? – огорошил Распутин жандарма, – угорим ведь нахрен или замёрзнем.
Физиономия втянула носом воздух, уставилась на Григория, переводя в уме услышанное на понятный для себя язык.
– Пойдём, до ветру провожу, – буркнул он и побрёл куда-то, шаркая и не оборачиваясь.
– Ну и дисциплина! – покачал головой Распутин, накинул на плечи шубу и отправился вслед за своим тюремщиком-конвоиром-охранником.
Сразу за дверью оказался куцый коридорчик с двумя дверями и топчаном, на котором, очевидно, и коротал время его сосед. Одна из дверей вела на лестничную площадку служебной винтовой лестницы, по которой непрерывной вереницей, теснясь и сталкиваясь, текли два встречных потока. Обладатели картузов, фуражек, платков, башлыков, шинелей, бекеш, полушубков сосредоточенно спешили в обоих направлениях – вверх и вниз, создавая неповторимый калейдоскоп частной жизни столичных жителей начала ХХ века. Шуба Григория среди незажиточных горожан выглядела вызывающе, но отступать было некуда, и он ввинтился в лестничный пассажиропоток, став неотъемлемой его частью.
В интернете ХХI века гуляет множество фото с роскошными дореволюционными интерьерами квартир Петербурга. Многие уверены, что такие условия естественны для большинства жителей столицы того времени. На самом деле ситуация была совсем другой. Квартиры по шесть комнат и более составляли десятую часть. Половина всего жилого фонда столицы до революции – это одно или двухкомнатные квартиры при средней площади комнаты – 12 квадратных метров, с кухней в коридоре и удобствами на улице. Лишь четверть однокомнатных квартир имела водопровод. Ватерклозетами была оборудована только каждая восьмая.
Более чем скромная одежда публики, снующей по лестнице, позволяла безошибочно резюмировать – именно этот многоквартирный доходный дом так великолепно описал детский писатель Носов в книге “Незнайка на Луне”, назвав “ночлежкой”. Николай Николаевич знал, про что говорил – сам родился в небогатой семье, в четырнадцать работал землекопом, торговцем газет, возчиком бревен, косарем, рос в таких же трущобах и был одним из тех, про кого писала в своей статье «Вопрос о дешевых квартирах» врач М.И.Покровская: «Рабочее население живет теснее, чем мертвые на кладбищах, где на каждую могилу приходится около 4 квадратных метров… Нередко даже, когда вся комната уже заставлена кроватями, избыточные жильцы… спят на полу в кухне, коридорах, узких проходах, в темных углах. Очень часто у квартиранта нет кухни, где бы он мог приготовить себе горячую пищу. Очень часто в его квартире нет прихожей, где бы он мог оставить грязь, приносимую им с улицы; нет водопровода, который необходим для поддержания чистоты; нет ватерклозета, составляющего необходимую принадлежность здорового жилища. Неудивительно поэтому, что в этих антигигиенических жилищах постоянно свирепствуют различные заразные болезни».
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Ну и, конечно, прославленные Достоевским «углы». В Петербурге было 12 тысяч квартир для угловых жильцов, что составляло почти десятую часть жилья. Единицей аренды выступала не комната, а каморка, угол, полкойки и даже треть койки. Именно “угловики” были первыми, кем после революции уплотняли многокомнатные апартаменты, реализовав на деле популистские лозунги кадетов, трудовиков и октябристов – радетелей за дело народное за чужой счёт. Господа депутаты, пошумев на митингах, получив долю дешёвого популизма, почесав о революцию чувство собственного достоинства, возвратились в домашний шестикомнатный уют, но вместо предупредительной прислуги нашли там новых соседей, на деле реализовавших лозунг о равенстве и братстве. Вопли шокированной интеллигенции о вторжении в их приватность какого-то “мужЬика” стали классикой постсоветской литературы, потихоньку затмив описание дореволюционных жилищных условий простых людей, оставленных нам Фёдором Михайловичем. Ну так его же не уплотняли…
Вся эта кинолента пронеслась перед глазами Григория, пока он спускался по лестнице ночлежки, наблюдая, как людская масса, плотно утрамбованная в каменных пеналах, используя короткий зимний световой день, спешила по своим делам. То, о чём Распутин раньше только читал, сейчас он видел своими глазами и лично участвовал в увлекательном процессе, известном в ХХI веке под мемом “хруст французской булки”.
Спустившись ниже на два этажа, жандарм толкнул яростно скрипящую дверь и направился к строению, хорошо известному любому дачнику. В Петрограде оно называлось ретирадником. Таковые до революции были почти в каждом дворе. Пользовались ими дворники, уличные торговцы и “счастливые” обладатели городской жилплощади без удобств. Плотность жильцов дома была хорошо понятна по длине хвоста, упиравшегося в заветную дверь комнаты раздумий.
– Однако это не Рио-де-Жанейро, – вполголоса процитировал Распутин бессмертных Ильфа и Петрова, ныне пребывающих в нежном юношеском возрасте и пока не помышляющих о совместном творчестве. Цитата не соответствовала действительности. В Рио-де-Жанейро тоже хватало своих трущоб.
На Распутина и на жандарма население не обращало ни малейшего внимания. “Ну ладно, “полиционер” примелькался, но как же быть с моей всенародной известностью “святого старца,” – ломал голову Григорий, воровато озираясь по сторонам, – никакого намека на интерес. Всё-таки распутинская популярность в народе историками явно преувеличена.” Грамотность еще не стала поголовной, а средства информации – массовыми. К тому же, газетные описания и даже фотографии не всегда совпадали с действительностью. Поэтому прославленные люди начала ХХ века были широко известны только в узких кругах. Большинство, увидев на улице знаменитость, как правило, её не узнавало.
Разговорить молчаливого жандарма не получилось, и Распутин полностью превратился в слух, интересуясь, о чем судачат простые, непривилегированные обыватели, коротающие время в очередях.
Как ни странно, никто и словом не обмолвился о стрельбе в английской миссии с кучей трупов. Не было сплетен про императорскую чету, князей, министров… Дела высшего света питерские низы не интересовали, как не интересуют землян дела рептилоидов с планеты Нибиру. Разные цивилизации, ничего общего. Не слышно разговоров про войну. Наверно, эта тема была слишком болезненна, чтобы касаться её всуе. Зато про растущие цены и жуткие слухи о нехватке хлеба говорили много и охотно.[8] Погрев уши о бакалейную и мясо-молочную тематику, Распутин полностью сосредоточился на разговоре двух кумушек, одна из которых сетовала товарке:
