Читаем без скачивания Бунт в «Зеленой Речке» - Тим Уиллокс

Снаружи на бледно-голубом небе сияло солнце, а воздух после душной тюрьмы казался особенно свежим. Слева, между административным крылом и блоком „D“, за высокой металлической оградой находилась площадка, где белые зэки, преимущественно из банды Грауэрхольца, накачивали мышцы. После того как Майрон Пинкли ударился в религию, Клейну позволили три раза в неделю наведываться сюда и качаться в окружении лбов с полуметровыми бицепсами. Справа, между спортзалом и блоком „B“, располагалась такая же площадка для чернокожих. Клейн побывал в той клоаке только дважды, каждый раз для оказания помощи слишком усердным качкам, ронявшим себе на грудь штанги весом в сто кило и ломавшим ребра.

Клейн шагал по бетонному проходу к основным воротам. Те представляли собой тоннель с крутым сводом, зажатый между двумя парами огромных дубовых дверей, усиленных полосами кованого железа. Между этими дверьми, выходившими вовнутрь и наружу, находилась еще одна, питтсбургской стали, открываемая дистанционно с помощью электромотора. Массивная гранитная стена, соединяя концы гигантских спиц шести основных тюремных строений, образовывала в плане исполинский каменный шестигранник, скрывающий в своих недрах две тысячи восемьсот заключенных и их надзирателей. Основание стены, по слухам, уходило глубоко в землю, чтобы нельзя было сделать подкоп. По верхнему краю стены шли два ряда колючей проволоки, отсвечивающей тусклым даже в самый солнечный день металлическим блеском. На одинаковом расстоянии друг от друга охранники на стене баюкали в руках свои М-16 и поглядывали на смертельно надоевшие им дворы и мастерские.

Прямо над главными воротами возвышалась загадочно сочетавшая в себе в равной мере элегантность и варварство приземистая башенка. Внутри башенки повелевал своими проштрафившимися земляками начальник тюрьмы Хоббс. Обдуманная архитектура была весьма красноречивым памятником другой эпохи и в этом качестве вызывала чувство благоговения, будучи по-своему красивой. Клейн же видел в этом здании только гору гранита, ассоциирующуюся с отчаянием, и не испытывал к нему ни уважения, ни восхищения. Под пристальным взглядом ближайшего стрелка доктор свернул в сторону. Позднее он вел прием в своей частной клинике в арендованном у Денниса Терри подвальном помещении. Безопасность и нормальная работа клиники гарантировалась словом Нева Эгри. Сюда мог пожаловать со своими болячками и недомоганиями любой заключенный, расплачиваясь с Клейном сигаретами, порножурнальчиками, купонами, имевшими хождение в тюрьме, наличными баксами — в общем, любой валютой, которую Клейну угодно было принять. А пока доктор свернул за угол проволочного лабиринта и направился в сторону тюремного лазарета, который посещал с обходом каждое утро.

Больница располагалась в двухэтажном здании под юго-западной стеной. Клейн мысленно прокрутил в памяти расписание на сегодняшний день: Джульетты Девлин сегодня не будет, из-за чего Клейн, в перспективе встречаясь с Хоббсом, не очень-то и расстроился, хотя обычно с удовольствием предвкушал встречи. Давеча Девлин раскрутила его на пари по поводу предстоящей сегодня вечером встречи между „Лейкерс“ и „Нике“. Клейн поставил блок „Уинстона“ против двух пар новых трусов производства фирмы „Кельвин Клейн“ на то, что „Нике“ продуют с разницей не больше шести очков. Поскольку бельишко, пошитое более известным однофамильцем Клейна, было немалой роскошью, Рей считал, что игра стоит свеч. Взбежав по лестнице, Клейн проскочил в двери лазарета, которые днем обычно были распахнуты настежь. Сегодня на втором этаже у забранных решеткой ворот дежурил охранник-кореец по имени Сянь. Пока Сянь впускал доктора и отпирал ему третью, стальную дверь, Клейн пожелал ему доброго утра: кореец, по своему обыкновению, не ответил. Сянь проехал полмира, прежде чем устроился охранять в Техасе банду насильников и убийц, и, по-видимому, не видел особого смысла желать им чего-либо доброго. Клейн миновал амбулаторию и вошел в кабинет врача. Лет пятнадцать назад стены кабинета выкрасили в ядовито-горчичный цвет — надо полагать для того, чтобы больные и персонал не забывали о том, что здесь не в бирюльки играют. Теперь желтая краска вздулась и облупилась, обнажая отставшую местами штукатурку потолка.

Прихватив на ходу белый халат и пачку бланков анализов, Клейн заторопился в палату Крокетта. Лягушатник-Коули поднял свою кудлатую башку и, оставив пациента, устремился между койками к Рею. С шеи свисал стетоскоп, а на руки были надеты резиновые перчатки.

— Что нового, шеф? — спросил Клейн.

— Лопес по-прежнему высирает ту кровь, что в нем еще осталась. Глянь сам. Лично я думаю, надо бы предупредить его мамашу. Она знает, что Винни не хочет ее видеть, но как-то просила, чтобы ее в случае чего предупредили.

— Конечно.

— Райнер, сдается, где-то перехватил феноциклидина[2]. У Дино Бейнса подскочил гемоглобин. А Джимп пытался задушить подушкой Гарви.

— И остался в живых?

Коули вопросительно изогнул бровь.

— Я имею в виду Джимпа, — уточнил Клейн.

Коули мрачно кивнул.

— Ладно, пошли посмотрим этих дятлов.

Коули стащил свои перчатки, аккуратно отгибая их с краев так, чтобы одна из них оказалась внутри другой, а открытая кожа не соприкасалась с наружной поверхностью резины. Эту привычку негр перенял у Клейна, и тот всегда следил за Коули с тайным удовольствием. Фельдшер швырнул резиновый комок в мусорную корзину и вслед за Клейном направился к ближайшей койке.

Временами Клейн представлял себе „Зеленую Речку“ в виде русской матрешки из пластов страха разной интенсивности. Так вот в самом центре этой матрешки находилась черная пустота, называемая СПИД. Это была не та болезнь, с которой Клейну часто приходилось иметь дело на свободе, но зато теперь ему пришлось столкнуться с ней вплотную.

Никто толком не знал, какой процент населения тюрьмы был ВИЧ-инфицирован, но он, бесспорно, был высок. Многие на воле баловались наркотиками, вводя их внутривенно, и принесли заразу с собой. Наркомания процветала и в стенах „Речки“: общие шприцы, беспорядочные половые сношения между зэками и нередкие кровопролития провоцировали дальнейшее распространение болезни. Во внешнем мире СПИДом заражались здравомыслящие мужчины, с приличным жалованьем, прекрасным образованием и верными женами и тем не менее они вели себя потрясающе глупо. Им, по мнению Клейна, оправдания не было. В „Зеленой Речке“ обстановка была иной. Здесь страх перед заразой так велик, что само упоминание о ней было табу, и только в глубине сознания каждого человека вспыхивал неугасимый огонек ужаса. Лазарет был переполнен инфицированными. Рей Клейн и Эрл Коули уже устали бороться с кризисом.

Им приходилось сражаться со зверинцем микроскопических тварей, борющихся за жизнь в телах людей, которые, в свою очередь, цеплялись за свою жизнь в мире, в тюрьме и, наконец, в своем последнем окопе — палате Крокетта, где их приканчивали кандидоз, туберкулез, заражение крови, стрептококковая пневмония, сальмонелла, токсоплазмозы центральной нервной системы, криптококковые менингиты, цетомегаловирусные ретиниты, мультифокальная лейкоэнцелопатия, лимфомы и черт знает что еще — целый хоровод болячек, количество и разнообразие которых делало честь воображению Господа Бога и упорству ненормальных людей, смевших оказывать сопротивление высшей воле.

Утренний обход производился в соответствии с устоявшейся схемой. Клейн и Коули вместе подходили к каждой койке, и Коули, который не покидал этого здания уже много лет, рассказывал доктору об изменениях в состоянии лежавшего на ней больного. Клейн показывал фельдшеру те немногие лабораторные анализы, которые они имели возможность делать сами, и при необходимости растолковывал негру их значение. Затем Коули методически обследовал пациента согласно указаниям Клейна. Доктор с удовольствием следил за движениями рук Коули, созданных, казалось, для собирания хлопка и вспахивания каменистого поля. За прошедшие три года Клейн научил Коули большей части того, что следовало знать в клинической медицине, а тот, подобно губке, впитывал знания с такой страстью, что Клейн невольно ему завидовал. Рей нисколько не сомневался в том, что в бывшем чернокожем издольщике жил великий терапевт Божьей милостью. Тела больных передавали его пальцам свои страдания, а Коули умел их выслушивать. Клейн встречал на своем пути очень немного подобных врачей и всегда любил следить за их работой, сожалея о том, что у него нет оснований приравнивать себя к таким лекарям. Клейн никогда не говорил этого Коули и не выражал ему своего восхищения и гордости из-за опасения поставить и себя, и негра в неловкое положение. Он никогда не любил цветисто выражаться, тем более считая, что тюрьма — не самое подходящее для этого место. Но перед своим освобождением он хотел бы высказать Коули свои соображения на его счет. Возможно, это произойдет совсем скоро. Может быть, даже сегодня…